Куинджи Архип Иванович  
 
 
 
 


Глава четвертая. Страница 2

1-2-3

Архип повернулся на голос учителя и насупился.
— Садись и ты,— предложил тот. Потом сощурился, будто хотел получше разглядеть парнишку, и спросил: — Не ты ли работал у господина Чабаненко? Я вроде бы видел тебя у него.
— Работал,— глухо отозвался Куинджи. Косогубов едва заметно улыбнулся и еще пристальней посмотрел на коренастого, твердо стоявшего на ногах Архипа с чуть наклоненной курчавой головой.
— Господин Чабаненко рассказывал о тебе,— вновь заговорил учитель.— Буду рад поближе познакомиться. Садись на вторую парту. Садись...
«Рассказывал,— подумал с неприязнью Архип.— Наверное, как выгнал меня за рисунок Бибелли». Он неловко втиснулся за низенькую неудобную нарту.
— Да тише ты,— раздался шепот соседа.— Как медведь.

Куинджи сердито сверкнул глазами. Радостное настроение, с которым шел в школу, пропало. Положив руки перед собой и чуть наклонившись, он стал наблюдать за учителем. Косогубов, напоминавший Архипу широкогрудого дядю Гарася, несколько раз почти неслышно прошелся от двери к окну и обратно. Остановился возле кафедры, потер широкие ладони и заговорил ясным и ровным баритоном:
— Ну, что ж, господа мои ученики. Поздравляю вас. Отныне вы стали на стезю, прямо скажу, нелегкую, но светлую и необходимую человеку. Паше училище углубит полученные вами начальные знания и словесности и арифметике. Мне же предстоит познакомить вас с азами великой географии науки о земле, которая тесными узами связана с историей всего человечества.

Он замолчал, вытащил из брючного кармана желтый носовой платок. Вытер глубокие залысины на высоком лбу, сложил платок вчетверо и снова положил в карман. После этого, до самого звонка, говорил без передышки, все время прохаживаясь от двери к окну или между рядами парт.

Архип не заметил, как спало его напряжение и как он увлекся рассказом Косогубова о Мариуполе, о родной Карасевке, о земле, по которой он ходит и не знает ее историю. Он даже не догадывался, что в семи верстах от города за рекой Кальмиус есть Ляпина коса, а в другой стороне, в двадцати верстах — Белосарайская коса. Мариуполь — не просто город у Азовского моря. Он стоит на водном пути, который соединяет север Российской империи с Черным морем.

По Азовскому морю к нынешним мариупольским берегам много веков назад плавали греки. Они торговали со скифами, жившими здесь. Тогда море называлось и Меотийским озером, и Скифскими прудами, и Матерью Понта. А место торговли именовалось Кремны. Оно находилось где-то вблизи Мариуполя, который расположен на обрушившейся, стертой веками скале. Слово «кремны» и означает-то скалы, утесы, крутизну. Именем Кремны и сейчас называют скалу между городом и Белосарайской косой.

В двенадцати верстах от нынешнего Мариуполя, в долине, где протекает речушка Белая Межа, или Вежа, находился город Саркель.
В десятом веке его разрушил русский князь Святослав. Он вступил в союз с византийским императором Фокой, разбил хазарского владыку и отвоевал земли по рекам Миус и Кальмиус. На берегах Азовского, тогда называемого Сурожским, моря возник город Белосарай.

На итальянских картах 14—15-го веков указывается город Палластра, как раз на месте Белосарая. А коса называется Балестра. Капитаны греческих судов и сейчас называют Белосарайскую косу Балестра...

Учитель Косогубов слился в воображении Куинджи с дедом Юрком. На завалинке маленький Архип слушал рассказы старика затаив дыхание, а потом, уединившись, пытался запечатлеть их в немудреных рисунках угольками на дощечках и на стенах. Теперь желание оживить события рождалось незамедлительно, хотелось отобразить их на бумаге сразу. Это как потребность человека передать словами охватившее его чувство радости или гнева.
Архип вытащил из сумки тетрадь и карандаш. Импровизировать стал без раздумий. Море, крутые скалы на берегу, на волнах — корабли-парусники. На него с удивлением посмотрел сосед по парте, а потом шикнул. Но для юного художника уже ничего не существовало вокруг — ни вредного мальчишки, ни учеников в классе. Лишь ровный голос учителя властвовал над ним, то приближаясь, то удаляясь.

Был момент, когда Косогубов обратил внимание на склонившегося над тетрадью Куинджи. Он подошел к парте. Ученики привстали с мест в предвкушении первого наказания их товарища. Семен Степанович по наступившей тишине понял это. Он обвел класс прищуренным взглядом, поднял кверху палец и тихо произнес:
— Тсс!
Отошел от ничего не заметившего Архипа и продолжал рассказ:
— Как гласит одно из преданий, на месте нашего Мариуполя был казацкий город Домаха, или Адамаха. Вот послушайте легенду, которую записал архиепископ Гавриил.— Учитель взял со стола тетрадь и начал читать: — «Близ устья Кальмиуса при втечении в море находился небольшой овраг, или по здешнему наименованию «балка». Рядом с ней жила запорожанка Домаха. Ей надоело ходить на Кальмиус за водой через балку, и она придумала средство облегчить себе труд. Мало-помалу перекопала она узкий слой твердой земли, отделявший овраг от речки, и часть воды хлынула в новое ложе. Таким образом, у Кальмиуса составилось двойное устье, или по местному выражению «два гирла». Новое устье получило от народа название речка Домаха».

Куинджи оторвался от рисования, посмотрел на учителя, но, казалось, видел не его, а что-то другое там, за спиной Косогубова, за школьными стенами, проникая сквозь годы в далекое и совсем недавнее прошлое...
— Должно быть, в 15—16-м веках казацкий поселок тоже назывался Домахой, ибо имя Адомахи упоминается в 1782 году, и Адомахиа — в 1826 году. Во второй половине прошлого века на месте собора и базарной площади стояла крепость Кальмиусской паланки. В ней находилось шестьсот казаков во главе с полковником Грицьком Гаркушей. Они защищали промышленников, ходивших за солью на Бердянское озеро, и рыболовов в Азовском море... Как и раньше, по приазовским землям проходят важные дороги: почтовая от Екатеринослава через Орехов, Мариуполь в Таганрог. В Крым, в Александровск, Павлоградский и Бахмутский уезды пролегают транспортные пути... Старожилы рассказывают, что вокруг Мариуполя находились леса...

Архип встрепенулся, оторвался от рисунка и, подняв глаза на учителя, чуть подался вперед. «Леса ? Но где же они? —мысленно задал вопрос—Я сразу же пойду туда».
— Но их, к прискорбию, извели,— вздохнув, сказал Косогубов.— Только в балках можно встретить островки терновника, вербняка, шиповника. Есть они и на берегах Кальмиуса и Кальчика. Правда, во влажной долине на земле донских казаков растет небольшая рощица. Она в двух верстах от города.
«Все равно пойду»,— снова подумал Куинджи. Раздался звонок. Семен Степанович разрешил ученикам идти на перемену и окликнул Архипа:
— Подойди ко мне.

Он устало опустился на стул, достал желтый платок и, прикладывая его к вспотевшему лбу, смотрел на медленно приближавшегося Куинджи.
— Твои занятия рисованием похвальны,— проговорил Семен Степанович, беря длинными твердыми пальцами пуговицу на Архиповой жилетке.— Однако, братец, на уроках не нужно отвлекаться.
— Эт-то, я не отвлекался. Слуша-а-ал,— запинаясь, но твердо ответил парнишка.— Слушал и рисова-а-ал.
— Понимаю. Ты так можешь, а другие нет. Видишь ли, твое рисование на уроках будет дурно влиять на остальных.
— На-а... Эт-то...
— Погоди, не перебивай. Чтобы слушать и рисовать одновременно, необходимы способности. У коих нет их, начнут заниматься чем угодно другим. Прилежания к учению не станет. Понимаешь? Ты дома рисуй.
— А в школе? — поднимая тревожный взгляд на Косогубова, спросил Архип.— Я пришел сюда учиться рисо-ва-а-ать.
— Нет, братец. Понимаю тебя. Но в нашем училище не учат рисованию,— сказал вдруг опечаленно учитель, но сразу же ободряюще добавил: — Ты, Куинджи, овладеешь другими науками...
— У меня нет толстой бумаги и красок,— прервал Архип.— Я никогда не видел, как рисуют настоящие художники. Не учат... Но я все равно буду художником. Вырасту и буду,— сказал он глухо и выбежал из класса.

Тихие дни осени, казалось, начинались в глубине моря, над которым стоял густой туман. В нем катилось голубое солнце до тех пор, пока не вырывалось в синеву неба и не начинало рассекать молочную пену золотыми лучами. Туман заползал в балки, цеплялся за пожелтевшие кусты терновника, плавал над Кальмиусом и Кальчиком.

Отправляясь в школу, Архип не раз наблюдал с Карасевского обрыва причудливую игру утренних красок. Первая неделя занятий пролетела незаметно. Знакомился с новыми ребятами, ходил с ними по улицам города — и все было интересно. Однажды Кирьян выкрикнул:
— А вода на море теплая, можно купаться!

Решили отправиться к морю. По дороге бросили жребий, кому первому входить в воду. Но на берегу Архип молча разделся и с разбега окунулся в бирюзовую волну. Размеренно взмахивая руками, поплыл на глубокое место. Вода была теплее воздуха, приятно щекотала тело, будоражила и радовала. Он впервые пожалел, что так редко купался летом. Больше пропадал в степи. Да и признаться — тянет она сильнее... Подплыл Каракаш и Сафатеев. Начали брызгаться, нырять, гоняться друг за другом. Вдруг Куинджи взглянул на берег и притих. Там одиноко стоял Кирьян. Его худенькая фигура казалась беззащитной, обиженной. Архипу стало жаль товарища, и он поплыл назад. Одеваясь, спросил участливо:
— Эт-то, чего не купа-а-аешься?
— Хвораю часто,— ответил Кирьян.— А как хочется!
— Давай с лета вместе... Гла-а-авное привыкнуть.
— Ты сильный. Тебе привыкать не надо.
— Какой там сильный? — глухо проговорил Архип.— Не все получается. Заставляют учить закон божий и арифметику. Мне бы рисовать научиться.
— Закон божий — интересный.
— Семен Степанович лучше рассказывает. Все вижу, что он говорит.

На берег выскочили Каракаш и Сафатеев. Куинджи сразу умолк. Постоял, пока ребята оделись.
— Эт-то, я берегом,— сказал тихо, повернулся и пошел в сторону Карасевки...

В воскресенье к Архипу подбежала сияющая Настя.
— Ой, как хорошо! — воскликнула она.— К тебе вечером придет Феня. У них свадьба. Ты будешь играть песни.
— Ладно,— отозвался он.— Куда собралась?
— К тебе.

Ее непосредственность смущала парнишку. Его новые товарищи открыто презирали девчонок, не водились с ними, а он своим лучшим другом считал Настеньку. Чувства привязанности к ней и неловкости перед мальчишками недолго боролись в его сердце.
— Я — в степь. Пойдешь? — спросил он.
— А где мешок?
— Какой мешок? — не понял Архип.
— Для кизяков.
— Просто так пойдем. Нынче воскресенье, уроков нет.
— Ой, как хорошо!

Они выбежали на шлях, прибитый росой и потому не пыливший, как летом. Взялись за руки и пошли в сторону Кальчика. Побуревшая степь пахла полынью и сладкими дынями. Стушевались, потускнели летние краски. Темно-голубые съежившиеся свечи васильков тоскливо глядели на высокие белые облака; закостенев, прижались к земле желто-коричневые бессмертники. Насторожился в ожидании дождей и ветров синеголов. Вот-вот налетит низовик, сломает сухой катран и понесет его, как перекати-поле. Нахохлился, стал черно-зеленым с рыжими бутонами колючий репейник. Совсем поседел ковыль-тырса. А ромашка нет-нет да и мигнет желтым глазом из-за сизого куста полыни. А что это там вдали? Как розовый островок.
— Настя, смотри,— обратился он к спутнице и вытянул руку.
— Ох, красивые какие! — воскликнула девочка и побежала.

Архип бросился следом за ней. Розовый островок оторвался от земли и взвился в небо. Ребята оторопело замерли на месте. Птицы с розовым опереньем промчались над их головами, сделали круг и полетели в сторону моря. Архип и Настя неотрывно и долго смотрели им вслед, пока они не растаяли в синеве. Дети не знали, что это были розовые скворцы. В глухих местах нетронутой приазовской степи они выводили птенцов, а ранней осенью улетали в теплые края.
— Никогда не видела таких,— проговорила Настя.
— И я...
— Расспроси о них в школе.
— Ладно.
— А интересно учиться в школе?
— Семен Степанович, эт-то, много историй знает про нашу землю. Про Кальчик и степь... Кто и когда здесь жил.
— Расскажи, Архип,— попросила Настя и посмотрела ему в лицо. Он смутился, опустил голову.— Ну, расскажи.
— Я не сумею, как учитель. Лучше нарисую и дам тебе.
— А что нарисуешь?
— Битву русских и татар. Она где-то здесь была давно-давно,— сказал Архип и надолго замолчал.

Перед его мысленным взором вдруг ожил князь Мстислав Киевский. Он стоит на скале Кара-Таш1, а вокруг по берегам рек Малый Кальчик и Калец2 сгрудилась его дружина, готовая принять кровавый бой с завоевателями земли русской...

Настя знала привычку Архипа внезапно задумываться и долго смотреть в одну точку. Она в такие минуты терпеливо ждала, когда он повернется к ней с возбужденным взглядом и просветленным лицом. Смуглое, обрамленное черными как смоль волосами, оно в такие минуты было необычайно красивым и приветным.

Девочка, конечно, понятия не имела, почему у ее друга менялось настроение. Да и он вряд ли мог объяснить причины таких перемен. Просто Куинджи впитывал в себя как губка все, что будоражило сердце, на чем задерживался его взгляд — пристальный и восхищенный. Но больше всего Архипа поражала смена цветов и красок в окружающей природе. Что-то сверхъестественное и необычайное происходило на глазах человека, и это происходящее хотелось если не понять, то хотя бы запечатлеть в рисунке, а значит, продлить восприятие красоты, увековечить ее.

Архип по-прежнему смотрел в сторону моря, где в осеннем нёбе растаяли розовые скворцы, растаяли так же, как во временном пространстве исчезла кровавая сеча русичей с татарскими полчищами. Наверное, как вон та туча, что выплывает из-за горизонта, надвигалась конница врага на войско Мстислава Киевского. Он стоял на скале весь в белом и на белой лошади. Облако над морем и впрямь похоже на всадника, а за ним сгрудились белые облачка поменьше.

Черная туча, расползаясь по небу, все ближе и ближе подбирается к белому всаднику, заходит справа и слева, окружает его. Уже посерела земля, пригнулись пожухлые травы, умолкли голоса птиц. А огромная черная туча ускорила движение и с невероятной силой врезалась в белое облако. Огненный треск расколол небеса и рассыпался над морем. Оранжевая стрела, ломаясь на лету, озарила все живое вокруг. Тревожный гул покатился над неоглядной степью.

Куинджи вздрогнул от испуганного вскрика Насти:
— Ой! Мне страшно. Молния! — Она прижалась к нему и стала неистово креститься, приговаривая: — Господи, пожалей нас. Господи, пронеси... Господи...
— Быстрее! — Архип схватил девочку за руку, и они побежали.
Однако дождь настиг их. Он был теплый и тихий. Наверное, вспыхнувшая над морем молния была последней, прощальной в этом засушливом году. Укрыться от благодатного дождя все равно было некуда, и ребята, уже вымокшие до нитки, не торопясь, пошли вдоль раскисшего тракта.
Вскоре на нем показался небольшой обоз. Медленно, тяжело и обреченно волы тянули груженые арбы. Сбоку, накинув на головы чувалы3, шли босые чумаки. Казалось, белесая дымка, висевшая над землей, мешала им идти.

Архип остановился, глядя на чумацкий обоз. Не двинулся с места, пока понурые волы не прошли мимо, глухо чавкая вязкой раскисшей грязью. Их путь лежал на запад к Днепру, невдалеке от Каменных могил, окрестность которых была некогда усеяна белыми костьми русских воинов.

Согбенные погонщики вызывали жалость, словно они шли справлять тризну по своим древним предкам, и Архип не мог уйти, мысленно сочувствуя им, а быть может запоминая грустную картину нелегкой чумацкой доли...

Венчание Ивана и Фени назначили на третье воскресенье октября. Об этом знала вся Карасевка. К Спиридону пришел отец невесты Кучук. Архип сидел за столом и никак не мог решить трудную задачу по арифметике. Он подолгу смотрел на желтый огонек фитиля керосиновой лампы, который потрескивал и подмигивал, словно намеревался подсказать парнишке решение.

Гость поздоровался, кашлянул и сел к столу. Обратился к Спиридону:
— Хотел просить. Пусть твой брат поиграет на свадьбе.
— Пускай.
— Лады,— ответил Кучук и повернулся к Архипу, попросил его: — Приходи в пятницу. Да скрипку настрой позвонче.— Он хлопнул парнишку по плечу и вышел.
Скрипку хранили в деревянном, окованном железными полосами сундуке. Спиридон но субботам вытаскивал ее и просил меньшего братишку:
— Отогрей душу. Сдавило в груди прямо клещами.

И Архип играл. Когда впервые взял в руки инструмент, он не знает. Дед Юрко говорил, что Иван Еменджи, отец мальчишки, считался первым скрипачом на Карасевке. Сердечный был, и песни у него выходили тоскливые, печальные, как жизнь, горемычные.
— В три года и тебя приучил струмент певучий держать,— сказал как-то дед.— Ты швыдко перенял батькину науку.

К шести годам Архип уже знал все отцовы песни. А после его смерти еще сильнее привязался к скрипке. Плакал, если Спиридон не давал ее. С трепетом, затаив дыхание, слушал игру старших на свадьбах и ярмарках. Запоминал мелодию сразу, дома подбирал ее на скрипке, потом приходил к деду Юрко и показывал свое умение.

В минувшем году, осенью, принес инструмент в строящийся храм. Играл для Карповых, чем навлек гнев церковного старосты Бибелли, и тот припомнил ему это.

В пятницу, когда он возвратился из школы, за ним забежала Настя. В новом голубом платьице из домотканого полотна с расшитыми серебряными нитками рукавами, сразу повзрослевшая.
— Пойдем скорее!— позвала она с порога.— Невесту сейчас будут готовить.
Архип завернул скрипку в белый рушник, не спеша вышел на улицу. Октябрьский день выдался теплым, багровое солнце медленно катилось к закату. Косые лучи скользнули последний раз по окнам низеньких домов Карасевки, и сиреневые сумерки стали надвигаться на предместье города со стороны моря. На самом горизонте вода отливала розовым светом. Куинджи остановился, пораженный переливами красок. Сзади его подтолкнула Настя, сказав сердито:
— Ну, что ты?


1 Черный камень (татар.).
2 Притоки реки Кальчик.
3 Мешки (укр.).

1-2-3


Ладожское озеро (Куинджи А.И.)

Кипарисы на берегу моря. Крым (1887 г.)

Море. Серый день. Мариуполь (1870 г.)



 
     

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Архип Иванович Куинджи. Сайт художника.