Куинджи Архип Иванович  
 
 
 
 


Глава девятая. Страница 3

1-2-3-4

Силы Архипа были на исходе, когда лодку подбросило волной и днище заскрежетало по песку. Он бросил весла и выпрыгнул в кипящую воду. Огромные черные буруны, словно ожидая этого, развернули неуправляемую лодку, подняли набок и перевернули.
Шатаясь, он вышел на берег, распластав руки, плюхнулся на песок. До него смутно дошла ругань прибежавшего Елевферия. Затем появился Спиридон. Они выволокли лодку на берег.

Куинджи по-прежнему лежал лицом вниз. В ушах стоял тяжелый гул моря, а перед закрытыми глазами плясали неистовые волны. Он видел их живыми и готов был поклясться, что сможет изобразить на полотне.

Утром, когда умывался, перед ним вдруг опять явственно встала цветовая гамма пляшущих волн... Он прикрыл рукой глаза — и все повторилось снова. Ошеломленный и возбужденный, Архип схватил краски и холст и уединился за сараем. Рисовал, как в горячке, по памяти, изредка закрывая глаза. Мысленно представлял себя внутри вздымающихся бурунов и наносил точные цвета бушующего моря. Оно было серым, желтым, черным и оранжевым одновременно, таким, каким видел его лишь доли секунды. Но движение стихии неуловимо для кисти. Его нужно запоминать, как свет и тени. Так наставлял Айвазовский, и об этом говорил Архипу Феселер.

Но одного запоминания мало, дать мгновению жизнь на холсте — удел талантливого живописца. Куинджи и раньше подмечал и запоминал цветовые оттенки, рождаемые природой, чувствовал их, воспринимал, а ныне он остановил мгновение. Оно в красках ожило на холсте. Произошло открытие, и молодой художник заплакал.

Затуманенными глазами смотрел на воссозданное бушующее море и не вытирал крупных слез, стекавших по смуглым щекам. В них было и прощание с отрочеством, и боль за Настю, и чувство гордости за человека выдержавшего схватку со стихией. Он плакал от предчувствия творческого счастья...

Зиму, бесснежную, промозглую, с надоедливыми туманами, выползавшими из моря, Архип не замечал. Для него не существовало ни города с его мещанской скукой, с пустыми унылыми от грязи улицами, ни престольных праздников с тягучим колокольным звоном и богослужениями, ни театра с местными и приезжими актерами. Только один раз он позволил себе не сесть за ретушерский стол. Екатерина сообщила грустную новость: при переправе через замерзший Кальмиус погиб дядя Гарась. Под тяжелой бричкой провалился лед, и он утонул... Архип целый день не находил себе места. Затем еще с большим рвением принялся за работу, словно хотел заглушить в себе щемящую боль. Ранними утрами, до ухода в фотографическое заведение, и по вечерам при свете лампы он рисовал. Спиридон, как всегда, бурчал:
— На тебя керосина не настачишь.
— Я купил сам,— отвечал Архип.

По памяти воссоздавал восходы над морем, летнюю степь, спокойный Кальчик с кустарниками на берегу. Глядя на пейзажи, можно было предположить, что они написаны с какой-то высокой точки, откуда видно далеко-далеко окрест. Он же «сочинял» их. Его охватывало душевное удовлетворение и в то же время беспокойство — оказывается, можно и так писать, но правильно ли это.

Однажды в ранний январский вечер он сидел перед чистым холстом задумчивый, насупившийся. Исподволь в памяти всплыла дорога в Феодосию, горы в ее окрестностях, одинокая сакля среди каменных нагромождений. Взялся за уголек и стал набрасывать эскиз. Получилась натура, но в ней не хватало настроения. Нарисовал возле сакли кипарис — картина как будто «заговорила». И все-таки ей чего-то недоставало. «Лунного света»,— решил молодой художник. Он аккуратно вытер жирные линии от угля, оставил один контур и взялся за краски. Увлеченный работой, не заметил тихо подошедшего Спиридона, и когда за спиной раздался возглас брата, вздрогнул:
— А ты — мастак! Тополь блестит, как живой.
— Эт-то кипарис... Нравится? — спросил Архип и поднял голову.
— Прямо не верится,— признался Спиридон.
— Возьми ее себе. Высохнет, повесишь на стену,— сказал меньший брат и стал собирать краски.

И все-таки большая часть суток у Архипа уходила на ретуширование портретов. Он исполнял свои обязанности добросовестно, хотя мысленно осуждал себя за то, что идет на поводу у хозяина, требующего «подслащать» лица на фотографиях. Но вслух не перечил — решил скопить денег и через год-два поехать в Одессу. Осуществлению намеченной цели подчинил все свои желания.

Ранней весной в «Светопись» пришел купец Кетчерджи с дочерью. Куинджи глянул на Веру, и у него похолодели кончики пальцев. Боже, как она изменилась, не девчонка, а зрелая девушка с задумчивыми миндалевидными глазами, со смоляными волосами, заплетенными в две тугие толстые косы. Тонкая талия перехвачена тугим поясом, подчеркивающим красоту оформившейся фигуры.

Поздоровавшись с Кантаржой, Леонтий Герасимович повернул свое тучное тело к Архипу и сказал:
— Так вот где обитает наш беглец. Ну, здорово, приятель.— Тебе, небось, и не икнулось даже, господин курчавый. А мы вспоминали твою душеньку. Как хоть живешь? С хозяином ладишь? А то давай ко мне, помощник вот так нужен,— он провел короткопалой ладонью по горлу.
— Зачем обижаете? — отозвался Кантаржа.— Архип ретушер отменный, я его ценю...
— Оценил,— перебил купец.— И на сколько целковых?
— Папа! — уже требовательно сказала Вера, и румянец залил ее щеки.
— Добре,— откликнулся отец,— молчу... Давай, Константин Павлович, оформи портрет с дочери. По самой высшей цене, за деньгами не постою. И ты, Архип, постарайся, подрисуй, где нужно. Вдруг заморские купцы сватать прибудут, я им портрет и покажу.

Парень от волнения не знал, куда девать руки. Он исподлобья наблюдал то за Верой, то за ее отцом. Последние слова Кетчерджи заставили его встрепенутся, и он чуть не закричал: «Зачем подрисовывать?» А про себя подумал: «Она красива, как весенняя степь. Я нарисую ее среди полевых цветов».

Они так и не обменялись ни одним словом. Скованность не покидала Архипа и во время фотографирования Веры, и при прощании. Однако от него не ускользнул грустный взгляд девушки, а отец, будто выполняя ее волю, сказал:
— Приходи, Архип, к нам. Безо всяких стеснений. В случае чего и дело найду подходящее.

Куинджи наклонил голову. Он понял, что в доме купца его имя вспоминалось не однажды. К лицу прихлынула кровь, часто-часто запульсировала жилка на виске, и он потер ее пальцем.

Когда же Кантаржа положил перед ним портрет девушки для ретуши, он поднял удивленные глаза на фотографа.
— Эт-то, нет на-а-атуры,— сказал Архип.— Нет Веры.
— А кто же? — запальчиво спросил Константин Павлович.— Ее жирный отец? Моя бы воля... Ладно, прилепи мушку на щеке, подведи брови... Сам знаешь, что девицам нравится.
— Нет,— ответил Куинджи и мотнул головой.— Эт-то, она не такая. Лучше других, у нее умные глаза.
— Да не влюбился ли ты в эту красавицу? — воскликнул Кантаржа и сильно закашлял.
— Не надо так,— тихо попросил Архип.— Нехорошо...
— Ладно, делай, как хочешь,— прохрипел фотограф, махнул рукой и вышел из комнаты.

Через несколько дней он объявил Куинджи, что закрывает «портретный кабинет» и уезжает в Одессу лечиться. Решение фотографа застало парня врасплох — денег, чтобы самому пуститься в далекий путь, накопил еще мало, другой хорошо оплачиваемой работы в городе ему не найти, а быть нахлебником у Спиридона уже не мог.

Пересилив робость, преодолев волнение и пригасив чувство гордости, пришел к Кетчерджи и, запинаясь, сказал, что его привело к купцу.
— А я рад! — признался Леонтий Герасимович.— У меня дело основательное — торговля скотиной и зерном. Хлеб — он всему голова. И мануфактура требуется людям. На улицу не выскочишь в чем мать родила,— сказал он и громко рассмеялся.

Архипу было невдомек, что смешного нашел Кетчерджи в своих словах, и спросил угрюмо:
— Что делать?
— Так сразу и делать. Сперва позавтракаем, а то на пустое брюхо думается плохо... Давай, давай, входи в дом. Не бойся, покажись Вере на глаза.

Говорил он спокойно, мягко, то и дело поглаживая усы толстым указательным пальцем. Густые рыжие волосы наполовину прикрывали уши. Куинджи исподлобья, не мигая, смотрел на его большое лицо с твердо сжатыми губами и насмешливо цепким взглядом. Если бы молодой человек мог оценивать с первого взгляда характер собеседника, то понял бы, что Верин отец не такой уж простак, каким кажется со стороны. За его манерой говорить спокойно скрывалась властная и хваткая натура. Это хорошо знала дочь, как и то, что он ее безмерно любит и готов выполнить любую просьбу. Но девушка, унаследовавшая доброту матери, а ум отца, не злоупотребляла своим влиянием, а лишь старалась сдерживать грубоватую, а порой оскорбительную откровенность своего родителя.

В небольшой комнате, куда Леонтий Герасимович привел Архипа, была Вера. В клетчатом синем платье с короткими рукавами и в белом переднике она стояла у стола и расставляла тарелки.
— Дочка, принимай гостя! — сказал Кетчерджи прямо с порога.— И никуда не отпускай.
Девушка повернулась, щеки ее вмиг покрылись румянцем, но она быстро овладела собой и певуче проговорила:
— Здравствуйте, Архип. Как чудесно, что вы пришли!
— Батюшки, да он же не губернатор! — воскликнул Леонтий Герасимович.— Давай проще — не выкай.
— Папа,— начала было Вера, но отец прервал ее:
— Он пришел не в гости. Одно дело со мной справлять.
— Как? — скорее по инерции, нежели удивленно, спросила девушка. Она поняла, что имел в виду отец, но, чтобы не выдать своей радости, почти прошептала: — Ты берешь Архипа на работу?
— Сам напросился,— ответил Кетчерджи и добавил: — И правильно сделал.
— Конечно, правильно! — уже восторженно сказала Вера.
— Потому называй его по-свойски, на «ты».
— А как Архип? — спросила она и перевела взгляд на юношу.
— Эт-то, мне... Ну, как все,— с трудом, подбирая слова, проговорил Куинджи.
— Ты что — три дня не ел? — отозвался Леонтий Герасимович.— Если с такими запинками и работаешь...
— Папа! — громче обычного произнесла внезапно побледневшая девушка. Она не на шутку встревожилась: простота отца граничила с оскорблением, и Архип мог уйти.— Папа, давай кушать,— добавила уже тише.
— Вот-вот, по нашему обычаю работника проверяют за столом,— сказал Кетчерджи и неестественно засмеялся.— Быстро ест — будет толк, мучается,— значит, рохля.
В комнату вошла кухарка с большим глиняным горшком. Над ним вился пар, издававший вкусный запах чир-чира.

После завтрака Вера оставила мужчин одних. Архип снова спросил у Кетчерджи, что он должен делать и какую плату тот положит.
— Сколько ты получал у портретиста? — спросил купец.
— Двенадцать.
— Ну и жила! Я кладу пятнадцать. Рабочее платье мое, и выходной костюм особо. Доволен?
— Эт-то, спасибо.
— Спать будешь пока в летней пристройке,— сказал Леонтий Герасимович, встал со стула и поглядел в окошко. Щелкнул короткими пальцами и, подняв руку, произнес: — А сейчас мы пойдем убирать сад.

Довольный тем, что так легко разрешилась проблема найма, Архип с усердием принялся за дело. Собирал сухие ветки, вырубал бурьян, чистил и посыпал песком дорожки. Хозяин лишь для видимости побыл с ним в саду.

После обеда, под вечер, Куинджи пошел в Карасевку. Сказал Спиридону, у кого теперь будет жить.
— Мотаешься туда-сюда, как телячий хвост,— недовольно проговорил брат.— Пора прибиваться к одному берегу. А то в наймах всю жизнь промучаешься.
— Заработать нужно. Цель у меня одна — художником стать.
— Носишься с этим как дурень с писаной торбой. Парубок уже, люди в твои годы женятся. Волов або коней имеют...
— А чего ж у тебя нет?
— У меня — хата, лодка, я сапожничаю. А тебя грамоте учили, да толку чертма,— в сердцах сказал брат.
— Учиться еще буду,— твердо ответил Архип.

Перед уборкой урожая Кетчерджи вместе со своим помощником поехал на мельницу, стоявшую на Кальчике верстах в двадцати от Мариуполя. Оказывается, она принадлежала купцу. Он брал с крестьян десятую долю зерна за помол. Смотрел за мельницей и работал мельником здоровый одноглазый грек.
Увидев еще издали дрожки, мельник вышел навстречу и, сдернув картуз, поклонился.
— Еще живой, Харитон? — спросил громко Кетчерджи.
— Живой, хозяин, слава богу,— прохрипел одноглазый.
— Все цело? А ну, показывай.
— Хоть зараз засыпай. Не мука, а золото выйдет.
— То уже моя забота — из муки золото делать,— подмигнув, проговорил купец и захохотал. Повернулся к Архипу и приказал идти следом.— Приглядывайся, что к чему, пригодится.

Но не мельница приносила основной доход Кетчерджи. Его амбары ломились не только от зерна, они пополнялись мануфактурой, сельхозинвентарем, скорняжными изделиями. Покупал он товары в Таганроге, Чугуеве, Екатеринославе.

За две недели до летней ярмарки Куинджи сопровождал своего хозяина в Александровск на Днепре. Днем нещадно палило солнце и напоминало парню дорогу в Крым. Но тогда он добирался в Феодосию пешком, ныне ехал в крытой коляске вместе с богатым купцом, которому за деньги открывали двери на дорожных станциях, представляли комнаты для ночлега.

Выезжали они засветло. Еще верещали цикады, и звезды, затухая, сонно мерцали на побледневшем небосводе, а лошади уже глухо стучали копытами по пыльному шляху среди бескрайней холмистой степи. Утренняя заря разгоралась у них за спиной. На западе розовело высокое небо от лучей еще невидимого солнца. Постепенно горизонт затягивался бирюзой, она перемешивалась с жидким заревом, и над землей возникала синева с золотистыми переливами.

Дорога уходила под горизонт, то спускалась, то подымалась на широченных горбатых холмах. За несколько верст до затерянного среди степи села начинались хлебные поля. На них уже копошились крестьяне. Завидев тарантас, они отрывались от работы. Опершись на черенок косы, поворачивались в его сторону мужики в выгоревших соломенных шляпах; вязавшие снопы женщины выпрямлялись и долго смотрели на дорогу, приложив ладонь ко лбу, низко повязанному платком. Может, домой возвращается из солдатчины сын или муж? Но тарантас катил дальше, оставляя позади себя пыльный хвост. Через некоторое время серо-рыжая пелена рассеивалась, и дорога снова оказывалась пустой. А проезжал ли по ней кто-нибудь? Просто все привиделось в горячем летнем мареве.

1-2-3-4


Сосна (1878 г.)

Березовая роща. Пятна солнечного света (1890-1895 гг.)

Осень (1890-е г.)



 
     

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Архип Иванович Куинджи. Сайт художника.