Куинджи Архип Иванович  
 
 
 
 


Глава одинадцатая. Страница 3

1-2-3-4-5-6-7-8

Хозяйственная деятельность приободрила Куинджи, дала толчок к активности в общественной жизни — он стал чаще общаться с художниками. Официально не участвуя в выставках передвижников и в Обществе поощрения художеств, посещал собрания, где страстно и убедительно выступал при обсуждении картин. К его мнению стали прислушиваться. А тут пошли разговоры о предполагаемой реформе в Академии художеств. Поводом к слухам послужило отстранение от должности конференц-секрстаря, правой руки президента, несокрушимого Исеева, того самого, который почти тридцать лет тому назад отказал в приеме Куинджи и проявил благоволение к Репину. Его отдали под суд за финансовые злоупотребления. Но знавшие закулисные дела шепотом передавали, что в растрате виновен сам президент великий князь Владимир Александрович. Но как бы там ни было, а петербургские газеты встретили известие об отстранении Исеева с восторгом и надеждой на изменения к лучшему. Вскоре новым проводником идей и воли двора в Академии стал граф Иван Иванович Толстой. По случаю назначения его конференц-секретарем он был представлен Александру III. Тот в приказной форме велел все в ней переменить. При второй встрече царь сказал Толстому:
— Желательно, чтобы раздвоение между художниками прекратилось.

Потом с полчаса говорил о передвижниках, признавая их достойными исправить дело преподавания в Академии.
Для проведения реформы Толстой стал советоваться с признанными художниками. Репину предложил вступить в комиссию по составлению нового устава. Илья Ефимович согласился. О беседе рассказал Куинджи:
— Граф, видать, человек пристойный, благовоспитанный, спокойный. Знает возможности живописцев. В комиссию я рекомендовал тебя, Ивана Ивановича Шишкина, Василия Дмитриевича Поленова.
— Не дожил до счастливой минуты наш Иван Николаевич,— взволнованно сказал Куинджи и спросил: — А там — серьезно взялись? Может, поговорят, поговорят, как по губам медом помажут?
— Не похоже, дорогой Архип Иванович, не похоже,— ответил убежденно Репин.— Готовься, быть нам с тобой профессорами. Чует мое сердце. И ученики будут у нас. Восторжествует на святой Руси дело Ивана Николаевича!

Ранней весной под вечер в квартире Куинджи появились неожиданные гости — Старков и Шалованов. Открыв двери, Архип Иванович в первые мгновения не узнал их. Оторопело подносил свечу к лицу то одного, то другого. А у Веры Леонтьевны облик Шалованова стерся из памяти совершенно. Перед ней стоял седой, тощий, с морщинистым лицом мужчина лет шестидесяти. Он неловко поцеловал ей руку, улыбаясь в пепельные усы, проговорил молодым голосом:
— Гора с горой не сходятся, а вот мы... Извольте напомнить вам Мариуполь, театр, спектакль «Женитьба», вам шестнадцать, вы в белой шубенке, рядом ваш преуспевающий родитель и совершенно застенчивый провинциал Архип...
— Боже! — воскликнула она.— Михаил! Неужели вы? У нее на глазах выступили слезы.
— Эт-то, Веруша, вот, — поспешил на помощь Архип Иванович, показывая на Старкова.— Представляю тебе — Павел Петрович. Когда-то мы ездили к нему. Помнишь — не застали.

Старков был чисто выбрит, аккуратно подстрижен, в форменном сюртуке, внешне совершенно не похожий на того Павла Петровича, с которым Куинджи встретился на похоронах Крамского. Даже очки, теперь уже в массивной оправе, надежно держались на тонком носу.
— Архип Иванович, — обратилась жена. — Ты займи гостей, а я на кухню.
— Да, да, голубушка,— отозвался он.— Сегодня обязательно с вином. Такая встреча — непременно кутнем, черт возьми!

Вера Леонтьевна вышла; Куинджи упрекнул товарищей:
— Что же это? Исчезли, невидимками живете. Обижен.
— Совсем наоборот, это мы, дорогой, обижены,— ответил Павел Петрович.— Заявил о себе на всю Европу, печать захлебывалась от похвал, и вдруг исчез. Я на все выставки хожу. Когда ты последний раз выставлялся — в восемьдесят втором? А ныне какой год — девяностый. То-то, брат! Вот мы и спросим — почему замолчал? Верно, Михаил Иванович?
— Ну, ты не так строго, а то выгонит,— отозвался, улыбаясь, Шалованов.— Погляди, какой сильный стал — нас вместе сложи, не дотянем до его объема. Должно, буржуй, если не пишет картин, а живет по-барски.
— Похоже, что не один такой,— подхватил Старков.— Или спрятались и выжидают, или на попятную пошли наши передвижники. Социальные и народные сюжеты исчезли. В минувшем году что показывали? Репин сказку о святителе Мирликийском, Васнецов — Ивана-царевича, Ге — опять Христа. И это лучшие мастера! А пейзажи — у того туман, у другого — пруд, у третьего — липы.
— Он прав, Архип,— поддержал Шалованов.— Ничего и близко похожего нет на твою «Забытую деревню» или на ярошенковского «Кочегара». Вчера проходил мимо Академии наук, читаю: Восемнадцатая выставка передвижников. Заинтересовала. И что же? Хочешь, прочту — специально записал. Он достал из бокового кармана небольшой блокнотик.— Слушай. Ге — «Что есть истина?», Нестеров— «Видение отроку Варфоломея», Богданов-Вельский — «Будущий инок», А. Васнецов — «Ифигения в Тавриде», Репин—«Портрет баронессы Икскуль», Маковский— «Ссора из-за карт», а дальше пошли барышни, боярыни, мокрые утра, болота и прочая, прочая, прочая. Что это — русская действительность, народная жизнь?.. Ну, хорошо, старики устали, старикам о своей душе думать надо — в рай или в ад попадут. А где молодые, где ваша смена?
— То же самое я мог бы спросить у тебя,— возразил Куинджи.— Не спрашиваю. Иван Николаевич Крамской добивался перемен в Академии — ничего не получилось. А ныне царь приказывает взять в Академию передвижников. Учить молодых.
— Даже так?— удивился Старков.
— Совсем не понятно — что происходит? Новый устав готовится. Репин в комиссии. А у него картины, как говорит Павел Петрович, социальные. «Крестный ход»...
— О, полотно великолепное!— воскликнул инженер.— Беспросветное рассейское невежество на обозрение выставил.
— Еще — «Не ждали»,— продолжил Куинджи.— Сейчас пишет «Арест пропагандиста» и «Отказ от исповеди». За такие по головке не погладят. Им вот, смотрите,— тому же Репину, мне, Шишкину, Поленову, Васнецову, Маковскому предлагают идти в профессора Академии. Учить... Объясни теперь. Не принимали меня учиться — а ныне прямо в профессора. Что скажешь — прошлое вспомнить, отказаться?

За ужином острого разговора не продолжили. Шалованов хвалил теплую весну в Донбассе, Старков мечтал о времени, когда выйдет в отставку. Вспоминали молодые годы.
— Михаил, а твои ученики — как? — спросил Архип Иванович.
— Не замечают. Едут в пролетке, словно слепые,— ответил Шалованов, грустно улыбаясь.— Старший Юз в сравнении с ними — настоящий ангел. Один из отпрысков в Петербурге обретается... А я ушел от них как только открылась одноклассная народная школа. Давно уже. В школе — сотня учеников, заводская власть за каждого полтинник в месяц берет. А учителю гроши платит. С голоду не помрешь... Зато на душе радостно. Глазенки на тебя уставят, ловят каждое слово. Воистину — ученье свет. Простой человек тянется к книге, жадно тянется.

Чуткая Вера Леонтьевна уловила момент, когда в беседе наступила неловкая пауза. Она поднялась и сказала:
— Я, пожалуй, пойду. Что-то голова разболелась. Всего доброго...

И снова возобновился прерванный ужином разговор.
— Мне думается, царь неспроста заигрывает с художниками,— сказал Старков, откидываясь на спинку стула. Снял очки, потер их и снова водворил на тонкий нос. Архип Иванович, глядя на него исподлобья, усмехнулся — вспомнил инженера, взъерошенного, в халате, в очках с металлической оправой, похожего на ворону. Сейчас Павел Петрович походил на вышколенного ученого мужа.— В полную искренность двора я не верю. Это флюгер — сегодня одно, завтра другое. А вернее — диктат. Но и царь не всесилен. Ему нужна интеллигенция, да еще такая мощная, как художники. Картины воздействуют на душу, а это сильнее, чем на ум.
— Павел Петрович,— перебил Куинджи,— и почему ты не пошел в критики? Вон как разбираешься.
— Инженер и в более тонких материях разбирается,— ответил Старков.— Опять отвлекаешь. Как ты только с учениками будешь ладить? Учись терпению, дорогой. Студенты — народ дошлый. Такое иногда несут — уши вянут. Но нужно терпеть.

Шалованов допил чай, пересел в кресло, тихо заговорил:
— Ты прав, Павел. В России вместе с промышленностью растет новая сила — рабочий человек. Процесс этот не остановишь. Жадность к наживе заставляет капиталиста развивать производство. Царь на промышленника войной не пойдет. Наоборот, даже издал фабричные законы для его процветания. Капиталисты — опора трона и монархии. Рука руку моет. Но новые фабрики и заводы — это новые тысячи угнетенных, обездоленных и голодных. Они рано или поздно подымутся. Уже сейчас встают.

Он рассказал о том, как три года назад поднялись шахтеры угольных копей Рутченково, что неподалеку от Юзовки. 1200 человек с зажженными лампочками и с кайлами в руках пошли к заводу, они хотели поднять и металлистов. Полсотни вооруженных англичан на лошадях напали на углекопов и рассеяли их. А через день в Юзовку прибыл екатеринославский вице-губернатор с двумя батальонами войск. Начались повальные обыски, схватили полторы сотни рабочих, из коих 50 предали суду. Все происходит стихийно, нет организаций, единого руководства. И не только в Юзовке. По всей России — стачки, выступления, забастовки рабочих. Необходимо объединение, чтобы бить одним кулаком. В столице уже есть люди, которые понимают это и готовы встать во главе рабочего движения.
— Не к ним ли ты приехал? — настороженно спросил Куинджи.

Вместо Шалованова ответил Старков:
— Люди одних убеждений находят друг друга. В свое время возникла артель художников. Затем зародилось Общество передвижников...
— И начинает расползаться,— подхватил Михаил Иванович.— Видать, кишка тонка до конца идти избранным путем.
— Не суди так резко,— возразил инженер.— Искусством правит время. Оно не может его опережать, но и отставать не должно.
— Я сужу по последней выставке — они не знают жизни,— заговорил снова Шалованов. Встал и подошел к Архипу Ивановичу.— Признайся, ты в последние десять лет был хотя бы в одной деревне или на фабрике? Молчишь. То-то! Потому и как художник молчишь. Новый человек идет в жизнь, познай его — поймешь, что нужно ему и тебе.

Они говорили горячо и обстоятельно. У каждого за плечами была долгая и нелегкая жизнь. Это сближало их, и в то же время Архип Иванович чувствовал, что Шалованова и Старкова еще объединяет что-то большее, не только единые социальные взгляды, а определенный круг дел, куда допуск художнику был запрещен. В свое время по-разному относившиеся к нигилистам, реформам, народникам, террористам, многое передумав, увидев и переоценив, они, в конце концов, вышли на нелегальную марксистскую литературу и поняли, что только рабочее движение может изменить существующий угнетательский строй. Старков узнал о марксистской организации «Товарищество санкт-петербургских мастеровых», которую вскорости полиция разгромила. Года полтора назад несколько социал-демократов сгруппировалось вокруг студента технологического института Михаила Бруснева. Они организовали на предприятиях тайные кружки, в которых готовили рабочих-пропагандистов. Брусневцы имели нелегальную литературу, библиотеки для самообразования, печатали на гектографе воззвания. К ним за литературой и за опытом нелегальной работы приехал Шалованов. Но прямо сказать об этом Архипу Ивановичу не имел права, да и ни к чему. Вполне достаточно солидарности художника с высказываемыми мыслями о порядках, существующих в стране.

Куинджи признался им, что накопил капитал для помощи молодым художникам.
— Стану профессором, внесу на имя Академии деньги,— сказал он.— Пусть проценты идут. На поощрение лучших и нуждающихся.
— И сколько пожертвуешь? — спросил Павел Петрович.
— Думаю, ну... В общем,— сто тысяч.
Старков и Шалованов переглянулись. В комнате наступило тягучее молчание. Его нарушил Михаил Иванович:
— Вот так просто отдашь и не пожалеешь? Куинджи усмехнулся.
— Специально готовил. Мечта такая — помогать,— ответил он.— Нам с Верой Леонтьевной мало надо. На квартиру, на одежду. На еду тратим пятьдесят копеек в день. Так решили.
— Ну и ну,— прогудел Павел Петрович и покачал головой.— Да ты, брат, человек доброты необыкновенной.
— А нам поможешь? — вдруг спросил Шалованов, глядя в упор на художника.
— Кому?
— Не сто тысяч, конечно, хотя бы тысячу-другую. Для дела. Хорошего, понятно.
— Для дела можно,— ответил спокойно Архип Иванович.

Гости покинули квартиру на рассвете. Куинджи собрался было их провожать, но они отговорили его. И все же минут через пять он вышел на улицу. Мартовское холодное утро окутывало просыпавшийся город. С Невы доносился угрожающий треск льда, издалека, со стороны Финского залива, долетал протяжный гудок Балтийского завода. Начинался новый день, приближались новые заботы.

1-2-3-4-5-6-7-8


Эльбрус. Лунная ночь. Этюд (1890-1895 г.)

Лесная поляна (1887 г.)

Лесной пейзаж (Эскиз)



 
     

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Архип Иванович Куинджи. Сайт художника.