Куинджи Архип Иванович  
 
 
 
 


Глава шестая. Страница 4

1-2-3-4

В воскресенье на условленном месте в Летнем саду Юлия нашла Архипа за этюдом. Возбужденная и торжественная, схватила его за руки и быстро заговорила:
— Милый мой, как я рада, как рада! Великий князь похвалил твою саклю. Тебя признают художником. Но для этого необходимо прошение.
— Эт-то...
— Ни о чем не говори и не возражай,— прервала Вревская.— Пойдем, в карете обговорим, как надо, а завтра отнесешь в Академию.

Архип не мог отказать возлюбленной, она старалась для него. Настояла, чтобы в прошении было имя Айвазовского.
— Ты же сам говорил, что был у него. К тому же у тебя что-то есть от Айвазовского, значит, ты его ученик. Так надо для совета — ведь у каждого молодого художника есть учитель. А тут сам великий Айвазовский.

В ее устах все звучало просто и логично.

На следующий день исписанный красивым каллиграфическим почерком листок лежал на столе конференц-секретаря. В нем говорилось, что Архип Куинджи, мариупольский привилегированный грек, ученик профессора Айвазовского, просит совет удостоить его звания художника за картину «Татарская деревня в Крыму при лунном освещении».

Пятнадцатого сентября 1868 года ему было присуждено звание свободного художника. На следующий день, когда Архип возвратился с работы, Дарья Степановна, подавая белый пакет, торжественно проговорила:
— Сам енерал пожаловал. Усища агромадные, и весь блестит.

Куинджи усмехнулся — она приняла швейцара за генерала. Сначала его захлестнула радость: признали все-таки! Теперь он не частное лицо, не случайный человек в русском искусстве, а с академическим свидетельством при печати, где четко написано: имеет звание свободного художника. Но вскоре его охватило беспокойство. Зачем послушался Юлию, не ученик он Айвазовского, неправда это. Документ даже императорской Академии разве научит рисовать лучше. А он же по-прежнему за стенами заведения, о котором мечтает с юношеских лет. А Репин и Васнецов учатся, хотя по рисунку превосходят его. Куда ни поверни, Академия опять отделалась от него. Ему же необходимо во что бы то ни стало учиться.

Вревская не появлялась уже вторую неделю. Наступило время заволноваться Куинджи. В воскресенье он пошел в условленное место в Летнем саду — Юлии там не оказалось. Ясно, что ей не хочется сейчас с ним встречаться. Вспомнил о Корнеевой, сердце вдруг екнуло. «Может, она там»,— подумал он и не ошибся.
Дверь открыла Евдокия Федоровна. Ответив на приветствие гостя, зашептала:
— У меня Юлия Петровна. Торопит с новым платьем. К торжеству какому-то заказала.
— Эт-то, я туда,— сказал Архип и качнул головой в сторону мастерской.
— Вы так давно не были, я, право, стала тревожиться.

В комнате на мольберте стоял начатый недели полторы тому назад морской пейзаж. В нем было что-то нарочитое, сразу не поймешь — то ли вода слишком зеленая, то ли облако над морем тяжелое, неестественное. Куинджи снял холст и отнес в угол. Желания писать не было. Подошел к окну. На низких тучах дрожали оранжевые блики. Солнце уходило за горизонт, наступал вечер, и на стеклах густела синь. Расставив ноги и заложив руки за спину, он долго смотрел на остывающее небо и затухающие краски осеннего дня.

Скрипнула дверь, и на цыпочках вошла Юлия. Архип повернулся и увидел перед собой горящие радостным блеском черные глаза. Не сдержался и крепко обнял ее. Потом вскинул голову, настороженно посмотрел на дверь. Она перехватила взгляд и прошептала:
— Не беспокойся, милый. Дуся раньше получаса не позовет... Господи, как я соскучилась по тебе.
— И молчала,— отозвался он.
— Убедиться хотела, что права,— заговорила торопливо.— Теперь в твой талант поверили в Академии и дали звание художника.
— Это ты, баронесса, пробила дорогу.
— Не я, милый. Не я, не я,— запротестовала она.— Твой талант, один он. Я так счастлива была. Заказала новое платье для нашей встречи. Думала, что не увижу тебя раньше.
— Юлия, это звание... Ну, в общем, не должен я его брать. Не могу. Нужно сначала учиться в Академии, как другие. Отказаться же — себя наказать. Как быть, Юлия?
— Боже упаси! — воскликнула она и приложила к его губам теплую ладошку.— И не говори никому.
— А если так? Пишу новые картины. Потом, на следующий год,— просьбу: вместо звания пусть зачислят в Академию. Картинами докажу — правильно дали.
— Хорошо, милый, хорошо,— поспешно согласилась Вревская.— Через год...

Ее поддержка придала сил Архипу. В работе он перестал замечать дни и недели. Как-то вечером Юлия навестила его. Смущенно поздоровалась с Дарьей Степановной и поспешила в комнату Куинджи. Шепотом сказала:
— Не обессудь меня. Мешать не буду. Посмотрю немного и уйду.

Он благодарно склонил голову, подступил к мольберту и... забыл о возлюбленной. Юлия сначала не поняла причину своей подспудной тревоги, но вдруг обостренным женским чутьем, всем своим существом осознала, что Архип, увлеченный работой, отключился от действительности, для него перестала существовать даже любимая женщина. «Нет, он не весь принадлежит мне,— подумала, волнуясь, она.— А я-то считала... Но неужели я приревновала его к картине? Боже, какие глупости... И все же, какая страсть у него сильнее: ко мне или к художеству?.. Что же делать? Сестра уже догадывается о моем увлечении. Познакомить их? А дальше что — объяснения, упреки, требования порвать. Но я не хочу терять его. Может, на время покинуть Петербург? Пока увлечен работой, ему не нужно мешать. И расставание будет не трудным».

Вскоре Юлия уехала за границу. Она не разрешила провожать ее. Куинджи сперва не придал этому особого значения, но затем неприятный осадок стал саднить душу. «Стесняется перед своими,— подумал он.— Я не их круга». К весне стал тосковать по Юлии. С наступлением лета свободное время проводил за этюдами. Раза два, возвращаясь домой в вечерние часы, невольно обращал внимание на залитый лунным светом Исаакиевский собор. Стоял на нравом берегу Невы у сфинксов и любовался золотистыми переливами, смешанными с лунным серебром. Жаль, было темно, а то бы принялся писать красками. И все же открыл альбом. Получился приличный эскиз. «Дома проработаю»,— решил он.

А лунный свет по-прежнему властвовал над миром. Город погрузился в серебряную дымку, и дома чуть-чуть приподнялись над землей... Припомнилось прошлогоднее лето. Жара стояла изнуряющая — порой достигала сорока градусов. В окрестностях Петербурга горели торфяные болота и леса. Почти ежедневно вспыхивали пожары и в самом городе. По утрам и вечерам улицы и здания заволакивал едкий дым. Архип тогда ходил на взморье. Балтийский ветер иногда разгонял тягучий чад. Бывало, залив начинал сердито бушевать, тревога закрадывалась в сердце, но Куинджи не покидал берега. Лучи солнца пробивались к воде сквозь густой дым, и на воде появлялись неуверенные блики. Хотелось их запомнить и запечатлеть. Зародилась мысль написать картину о буре на море при солнечном закате. Уж больно заманчиво передать игру предвечернего света на клокочущей водной глади.

Ныне задуманная картина, почти завершенная, стоит на мольберте. Начал он работать над другой, которая явилась, как воспоминание детства: Азовское море, на берегу хижина рыбака. И вот жизнь предлагает новый сюжет: сочетание живой натуры с рукотворной — купол храма земного под куполом свода небесного. Каково?

В середине августа в Петербург возвратилась Вревская. Долгая разлука обострила их тягу друг к другу. В один из поздних вечеров Куинджи попросил Юлию посмотреть новые картины. Свое слово он сдержал, и разговор снова зашел об Академии.
— Зачем тебе отказываться от звания? — спросила она.
— Нет, теперь по-другому,— ответил Архип.— Пишу прошение на классного художника. Не дадут — зачем все? Скоро тридцать, а я кто?
— Успокойся, милый. Все будет хорошо,— проговорила Юлия, а про себя подумала: «Я не должна оставаться в стороне. Великая княгиня не откажет».

Через несколько дней Куинджи под диктовку Вревской писал прошение на имя совета императорской Академии: «Представляя на благоусмотрение совета Академии исполненные мною три картины: «Рыбачья хижина на берегу Азовского моря», «Ночной вид Исаакиевского собора» и «Буря при солнечном закате», имею честь покорнейше просить у Совета удостоить меня степени классного художника, которого и получу по выдержанию экзамена — согласно § 142 Академического устава.
Прося о сем, имею честь присовокупить, что не быв учеником Академии и не слушав читающихся лекций — нахожусь в крайнем затруднении относительно требующегося экзамена из вспомогательных предметов Академического курса, почему и осмеливаюсь просить небольшого снисхождения — а именно: разрешить мне держать экзамен из одних лишь главных и специальных предметов: истории изящных искусств, археологии, анатомии, перспективы, теории теней и архитектуры».

Совет Академии постановил, в виду несомненного дарования и в порядке исключения принять господина Куинджи на второй курс и разрешить до нового, 1870 года сдать экзамены согласно его просьбе.

Арнольд Карлович воспринял слова об уходе внешне спокойно. Однако его бритая голова покрылась розовыми пятнами. Он поднял было куцепалую ладонь к затылку, но тут же опустил. Невнятно произнес:
— Я не имел ошибки на людей. Никогда не имел. Вы станете гроссмастер картин. Я имею честь поздравить вас.— Брнэ поспешно схватил руку Архипа и потряс ее.— Мне хотелось все время иметь дружбу с вами. Как господин Крамской и господин Деньер. Ретушир большой делать. Не отказывайте мне, я платить буду хорошо.
— Спасибо,— ответил Куинджи и почувствовал, как от волнения запершило в горле.— Спасибо. Я буду делать, что попросите.

В первое ноябрьское воскресенье карета с Юлией и Архипом свернула с Большого проспекта на Пятую линию и остановилась у подъезда дома восемнадцать, принадлежащего Таисии Мазановой. Здесь в полуподвале находилась кухмистерская, а на верхних этажах меблированные комнаты, которые Мазаниха сдавала богатым студентам.
— Давай выйдем,— попросила Вревская.
Она подошла к массивной резной двери и попыталась открыть ее. Куинджи поспешил на помощь, и они оказались в коридоре с широкой лестницей.
— Зачем сюда? — спросил он удивленно.

Однако Юлия не ответила и стала быстро подниматься наверх. На площадке третьего этажа она остановилась. Достала из сумочки ключ и довольно споро отперла дверь. На пороге повернулась к Архипу, поманила его за собой. Из прихожей они попали в хорошо обставленную гостиную, а затем — чуть меньшую спальную комнату. Юлия приблизилась к Архипу, ее лицо светилось счастливой улыбкой.
— Это, милый, подарок от меня,— сказала она, протягивая на маленькой ладошке ключ.— Ты же теперь ученик Академии.

1-2-3-4

Следующая глава


Дерево на фоне вечернего неба (1895 г.)

Дали. Крым (1889 г.)

Дарьяльское ущелье. Лунная ночь (1890-1895 гг.)



 
     

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Архип Иванович Куинджи. Сайт художника.