Куинджи Архип Иванович  
 
 
 
 


Повесть о Куинджи. Глава 10. Страница 3


1-2-3

Не спав всю ночь, на следующий день Куинджи решил идти в  академию. Он отпер дверь, но на площадке лестницы увидел полицейского. Тот  пояснил, что профессору, господину Куинджи,— не велено уходить из квартиры и  что к ним никого не велено пускать.
— Эт-то называется домашним арестом, так, что ли? —  спросил Куинджи, зло прищурившись.
— Так точно, — невозмутимо ответил полицейский.
— А надолго? — не унимался художник.
— Не могу знать.

Куинджи захлопнул дверь. Только часом позднее ему принесли  письменный приказ о домашнем аресте на семь суток.

Архип Иванович был разъярен, готов был бушевать, но выхода  не было. Он вслух произносил одну и ту же фразу:
— Эт-того еще недоставало!

Вера Леонтьевна, перепуганная появлением полиции, тихо  спросила:
— А что же ты такое наделал, Архип Иванович?
— Я ничего, а что они теперь там наделали, трудно  представить! Ты не беспокойся, Веруня. Со мной ничего плохого не будет.

Он ушел к себе и долго ходил по мастерской, безнадежно  пытаясь отыскать какой-нибудь разумный выход, — неразумных находилось  достаточно: даже вылезти из окна в столовой по водосточной трубе. Но все это не  подходило. Сидеть так он тоже ни мог. Его, всегда горячо отстаивавшего личную  свободу, посадили под домашний арест!

Во второй половине дня в дверь постучали. В переднюю вошел  Менделеев.
— Приветствую арестанта, — с улыбкой сказал он, как-то  особенно ласково поглядывая на Куинджи. — Долг платежом красен, но пригласить  вас в Парголово, к сожалению, не имею возможности, — шутя сказал он,  оглядываясь на запертую дверь.
— Что там? Как в академии? — допытывался Куинджи.
— Ворота академии закрыты, в здание никого не пускают, на  углах стоят городовые. Все ученики считаются уволенными до новых заявлений о  приеме! — гневно сказал Менделеев. — Но этот семьдесят девятый год им даром не  обойдется: так раз за разом — то студенты, то рабочие... Во всех больших городах  России волнуется молодежь...
— Да, атмосфера накалена, — подхватил Куинджи. — В городе  беспорядки, так они, как дорогую им персону, меня решили охранить, чтобы не  побеспокоили...
В комнату вошла Вера Леонтьевна; здороваясь, она  взволнованно сказала:
— Спасибо вам, Дмитрий Иванович, за неожиданный визит,  настоящий вы друг Архипу Ивановичу.
— За что спасибо? — удивился Менделеев и, улыбаясь,  добавил: — У нас с ним старые счеты...
— Как же вас к нам пропустили? — спросил Куинджи.
Менделеев задумался, потом громко рассмеялся.
— Должно быть, полицейский по длинным волосам принял меня  за священника. Решил, что богу молиться в такое время самое милое дело. Даже  перед смертной казнью не отказывают в отпущении грехов. Самодержавие все  перепутало: атеистов за священников принимают, а передовые мысли — за крамолу.

Через три дня вместе с газетами Архипу Ивановичу принесли  письмо, пересланное по городской почте. Распечатав, он прочитал про себя  несколько строк, написанных неясным и быстрым почерком:
«Горжусь вашим поступком. Не падайте духом. Вы поступили,  как подсказала вам ваша честная душа. Будет время, когда правда восторжествует.  Я верю в это, как верил много лет назад». Подписи не было.

Куинджи прочитал еще раз, подумал: «Кто бы это мог быть?»  Повторил вслух последнюю фразу письма: «Я верю в это, как верил много лет  назад».
Вспомнились две маленькие каморки под крышей, топот  жандармов в ночной тишине. «Антон! Неужели Антон? Значит, он жив, в Петербурге,  да еще совсем где-то близко?»

Куинджи захотелось сейчас же разыскать его, но адреса на  конверте не было, да еще четыре дня Архип Иванович не имел права выходить из  квартиры. Полицейского убрали, но с художника взяли расписку, что он подчинится  приказу.

Когда разрешили выходить, он встретился со своими  учениками. Они собрались поблизости от его дома в маленьком дешевом ресторане.
— Вы должны подать прошения, чтобы вас приняли обратно, —  сказал им учитель.
— Мы не хотим оставаться без вас, — ответил Богаевский, —  это наше общее решение.
— Великий князь уволил меня от должности профессора, но я  остаюсь действительным членом Совета академии. Этого у меня не отнять. В Совет  выбирают пожизненно. Вы должны подать прошения, прошу вас, я так хочу! —  заволновался он. — А то выходит, что я зря вас учил, все зря делал. Вы ведь мой  единственный выпуск.

Тогда решили писать дипломную работу, не пользуясь  казенной мастерской, отказавшись от всяких пособий. До выпускных экзаменов  оставалось полгода.

Помогая ученикам, чем только было возможно, Куинджи не  переставал думать о письме, присланном ему во время домашнего ареста. И чем  больше он думал, тем больше проникался уверенностью, что оно было написано  Антоном. Архип Иванович пробовал наводить справки, но оказалось, что в городе  Никольского не числится.

И вдруг Никольский как-то вечером явился сам. В первую  минуту Куинджи его не узнал — в дверях стоял старый, сгорбленный человек, и  только что-то знакомое в выражении глаз привлекло внимание Куинджи.
— Антон, голубчик, эт-то ты! — бросился он к старику,  вглядываясь в его лицо.
— Я. Очень хотел тебя повидать, — ответил тот, окая.
Куинджи проводил его в комнату, запер дверь. Теперь, при  освещении, можно было узнать Антона, прежнего крамольного студента  Петербургского университета.
— Я пробовал тебя искать, когда получил письмо.
— Неужели ты сразу понял, от кого оно? — обрадовался  гость. — Я побоялся написать свою старую фамилию, у меня ведь теперь другая.
Куинджи приподнял удивленно брови, но ничего не спросил.
— А помнишь, как жили? — Никольский засмеялся, лицо сразу  стало моложе и как—то роднее.
— Я долго не мог расстаться с той комнатой. О тебе тогда  справлялся у студента, что часто к тебе заходил, помнишь его?
Никольский задумался, помолчал, а вспомнив, печально  улыбнулся.
— Хороший он был. Умер в нарымской ссылке.
— Он тогда сказал мне, что ты в Астраханской губернии.
— Был и там. Бежать пробовал, поймали, еще дальше сослали,  за Иркутск. Потом южнее, в горах был. Когда вернулся, ты уж стал прославленным  живописцем! Все эти годы я следил за твоими успехами, потом ты будто исчез. Ни  картин твоих на выставках, ни статей о тебе в журналах. Сколько лет прошло,  вдруг в газетах, при опубликовании нового устава академии, смотрю — «Куинджи»,  — жив старина! Прошло три года, снова недавно слышу — бунт в академии, один  профессор защищал бунтующих студентов. «Кто?» — спрашиваю, говорят — «Куинджи».  Вот тогда я и написал письмо. Я ведь знал, что ты такой — непокорный! — Он  посмотрел на Куинджи внимательным, любящим взглядом: — А ты еще молодец — вон  грива какая, да и силы, наверно, не занимать! Рад я тебя видеть, ты ведь тогда  как родной мне был...
— Почему же раньше, когда из ссылки вернулся, ко мне не  зашел?
— Я, знаешь, привык ощущать за своими плечами двойную  тень, свою и чужую. Только сейчас меня как будто оставили в покое. Думают, от  старика вреда не будет. Ну, об этом после когда-нибудь...
— А помнишь, — сказал Куинджи, — как ты меня впервые  ночевать вел по каким-то дворам? Сколько ни ходил потом и днем и ночью, ни разу  таких страшных дворов не видел!..

До поздней ночи проговорили они. Архип Иванович вспоминал  события своей жизни, начиная с той ночи, когда Антон был арестован. Жизненный  путь Никольского был тяжел, но рассказывал он о нем бодро. Говорил о том, что  довелось перенести ему на каторге и в ссылке, и о страданиях товарищей.  По-прежнему чувствовалась сила в Антоне, крепкая, закаленная сила. Куинджи  дивился: больной, почти старик, а убежденность, воля стали еще сильнее, чем  раньше!

Прощаясь, Никольский сказал:
— Когда шел сюда, не знал, как примешь...
— Эт-то как же? Ты мне дорогой человек, эт-то свой ведь! —  говорил Куинджи, обнимая его. — Будешь теперь приходить?
... — Буду, конечно, только по вечерам, днем и не жди...

Для учеников Куинджи приближалось время окончания Академии  художеств. Архип Иванович зашел в мастерскую Рылова посмотреть, как он  заканчивает свою дипломную работу — картину «Печенеги» — из времен нашествий на  русские земли.

Аркадий был раздражен. Еще немного, и он бы уже уничтожил  свой более чем годовой труд.
— Я опять не справился с работой, — удрученно говорил он,  — хочу ее сжечь...
— Раз взяли такую трудную задачу — написать картину из  древней истории, надо ее обязательно выполнить. А-то как же? — подчеркнуто  спокойно говорил Куинджи, подходя к картине. Он посмотрел ее, тихонько  посвистел, задумался. — А картина-то ведь закончена, осталось несколько мазков  и только! Дайте-ка мне палитру. — Он долго смешивал краски. — Месяца тут не  надо, мешает эффекту огня.

И месяц исчез под смелыми мазками старого художника. Потом  он обобщил темным тоном траву на переднем плане, кое-где осветив ее слабым  светом огня, одним мазком наложил красноватый отблеск на крупе передней лошади.
— Вот ведь просто как! А то — уничтожу, сожгу! — ворчал  Куинджи...

Рылов смотрел, не веря своим глазам: от нескольких мазков  великого мастера картина ожила, стала такой, как мечталось...

Микола Химона написал степь и луч солнца, проникающий  через тучи, Богаевский дал грозу в Крыму, Борисов, получив с предыдущего года  отсрочку, заканчивал громадную картину полярных льдов. За неделю до выставки  Куинджи обошел учеников, многим помог: по его советам они завершали полотна,  исправляли последние недоделки.

В день выпуска куинджисты собрались на выставке сплоченной  группой и зачитали адрес своему учителю. Другой адрес был зачитан каким-то  высоким человеком из публики перед картинами учеников Куинджи. Это была  рассчитанная и достойная месть академическому начальству.

После торжественных дней особенно сильно почувствовалось  одиночество. Куинджи снова проводил все время в мастерской над своими  картинами.

Еще однажды с шумом и смехом ворвалась в его жизнь  молодежь — целая делегация пришла пригласить Куинджи на академическую дачу, где  работало много учащихся.

Приезд Архипа Ивановича для всех был праздником. Утром в  его честь разыграли бой на озере: собрали флотилию лодок, провели состязания и  гонки, закончили морской войной.

Архип Иванович пришел в азарт. Чувствуя себя молодым и  счастливым, он стоял в лодке, опирался на весло и командовал всей флотилией.  Глаза сияли, пышные седые волосы развевались по ветру, борода растрепалась, от  быстрой гребли команды захватывало дыхание. Полотняный костюм потемнел от воды.
— Нападайте разом! — кричал Куинджи, сложив ладони  рупором.

На озере началась война: нападали, переворачивали,  кричали. Победой считалось взобраться на лодку и, закрепившись на ней,  отбиваться от нападений.
На берегу сидели те, кто не умел по-настоящему плавать.
— Так их! Так, переворачивай! — кричали они в таком же  азарте, как будто сражались сами.
— Посмотрите на Куинджи! Настоящий бог Посейдон, весло у  него, как трезубец!

Отдуваясь и хохоча, Куинджи выбрался на берег. Сильно  мучила одышка, но в пылу игры он ее не заметил. Отлежавшись в одной из комнат  дачи, Архип Иванович весь вечер провел с молодежью. Устроили небольшой банкет в  честь Куинджи: жгли бенгальские огни, пускали самодельные ракеты.

На следующий день Архип Иванович уезжал. Большая компания  провожала его до вокзала. Шли за экипажем, пели песни, рвали полевые цветы. На  прощанье внесли в вагон огромные букеты. Вечерний поезд увез Куинджи обратно в  Петербург.

1-2-3

Следующая глава


Море с парусным кораблем (1876 г.)

Полдень. Стадо в степи (А.И. Куинджи, 1890-1895 г.)

Москва. Вид на Москворецкий мост, Кремль и храм Василия Блаженного (1882 г.)



Главная > Книги > Повесть о Куинджи > Глава 10 > допытывался Куинджи
 
     

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Архип Иванович Куинджи. Сайт художника.