Куинджи Архип Иванович  
 
 
 
 


Повесть о Куинджи. Глава 1. Страница 2

1-2-3

Однажды в мариупольскую гавань забрел израненный военный корабль. Он, как медленно умирающий человек, искал себе пристанища в спокойствии. Куинджи запомнил его героическим, но беспомощным. С тех пор, когда Архипу приходилось слышать о Крымской кампании, ему всегда представлялось это разбитое судно с опаленными и порванными парусами.

Архип шел уже больше недели, он устал, почернел, но с той же жадностью, что и в первое утро пути, приглядывался к окружающей его природе. Тень от облака медленно передвигается по земле, и трава становится совсем другой окраски. Вон длинная пологая ложбинка. Весной, наверно, тут был ручей. Над головой яркое голубое небо, к горизонту оно становится бесцветным. Высоко над степью неутомимо и плавно парит одинокий ястреб, высматривая добычу. Так бы и зарисовать все, но не на чем! Единственный лист бумаги, взятый с собой, — письмо братьям Архипа от мариупольского подрядчика, — давно уже разрисован с обеих сторон, даже по написанному.

Однажды вдали зазвенел колокольчик, и тройка, запряженная в крытый возок, промчалась мимо, оставив за собой столб пыли. «Вот бы так! — посмотрел Архип вслед пролетевшей повозке, — давно бы уж был в Феодосии».

Не раз приходилось Архипу благодарить в душе словоохотливого чумака. Где-то в глубине памяти сохранилась очередность примет пути, старательно указанных стариком.

Когда Куинджи, наконец, подошел к перешейку, за которым начинался Крым, идти становилось все труднее и труднее. Ноги вязли в песке. Горячий, пахнущий гнилью ветер с Сиваша сушил и без того обожженную кожу, колол лицо.

Пыль и зной. Ни хаты, ни дерева. От крепкого степного дерна не осталось и следа, только кое-где ползучая трава прикрывала своими засохшими бурыми лапками размятую землю. Каждый обоз из Украины с хлебом, обратный с рыбой и солью из Крыма старался двигаться по твердому грунту. Все было размешано копытами волов, колесами тяжелых повозок.
«Скорей бы пройти эту сыпучую серую землю!»
Дальний звон бубенцов. Может, только у Архипа в ушах? Руки трудно поднять, чтобы поправить мешок за спиной. Обернуться нет сил. Снова горячий порыв песка, завихренного ветром. Далеко еще Феодосия!

Когда нагнала Куинджи тройка почтовых лошадей, он еле брел, с трудом вытаскивая ноги из сыпучего песка. Архип давно понял, что права была старуха в последней станице, когда велела идти вкруговую. Он не послушал, зашатал прямиком по разъезженным серым пескам. Лошади чуть не подмяли его под копыта.
— Эй, хлопец! — окликнул возница. — Зачем тут живой душе оставаться? Давай на козлы, довезу!
О такой удаче можно было только мечтать!

Следующие версты Архип почти не заметил. Лошади выбрались из песков Сиваша, пролетели небольшую пересохшую речку, где торчали побуревшие заросли водяной травы, шурша от ветра сухими стеблями.

В однообразной дороге терялось представление о времени и пройденном пути. Стараясь удержать равновесие, Архип дремал рядом с ямщиком, который изредка покрикивал на лошадей. От сильных толчков на ухабах Куинджи иногда просыпался. Ярко врезались в память отдельные контуры предметов, короткий разговор с возницей, и снова все путалось в сознания и превращалось в сон.

Вдруг за спиной послышался окрик. Архип оглянулся: из пустого, казалось, возка высунулась встрепанная голова.
— Эй, лешак, кого опять подобрал?
Архип испугался: «Сгонит сейчас с повозки, снова шагать пешком!» Возница что-то быстро сказал, так что Куинджи не успел разобрать, голова качнулась и снова исчезла в возке. Тогда ямщик повернулся к Архипу.
— Сиди, не сгонит, он пить любит, на горилку попросит.
Куинджи прикинул: «Дать на горилку, и то останется несколько лишних копеек, рассчитанных на пеший путь».
Под вечер, когда от чумацкого тракта, ведущего на Севастополь, свернули восточнее, на Феодосию, почтовый извозчик стал чаще погонять лошадей, рассчитывая к ночи добраться до жилья. В селении нашлась горилка пьянице-почтальону, дешевая еда вознице и Архипу, корм коням и войлок, чтобы спать. А утром, с восходом солнца, они снова были в пути. Ямщик задумчиво пел бесконечную песню. Потом, разогнав лошадей и лихо гикнув, он крикнул Архипу:
— Люблю быстро ездить, душа отдыхает! Он привставал, размахивал в воздухе длинным кнутом и снова садился на козлы, а тройка коней, отдохнувшая за ночь, весело встряхнув гривами, все прибавляла и прибавляла шагу.

Архип наслаждался быстрой ездой и подпевал ямщику. Почтальон, подвыпив, лежал в возке. Днем, в жару, возница дремал, и почтовый возок еле тащился по пыльной дороге. Зато под вечер он любил рассказывать:
— И семи лет мне не было, как отец в первый раз меня на лошадь посадил, с пятнадцати лет ямщиком нанялся. С тех пор сколько русских земель повидал! Остановлюсь — в дорогу тянет. Один раз конь подох, а я в песках чуть жив остался.
— Там, где я вчера шел? — спросил Архип.
— Нет, — засмеялся тот, — здесь дорога, а там на сотни верст пути не было, то — далеко... — и он продолжал рассказ о своих бесчисленных странствиях. Так прошло два дня, на третий дорога сильно изменилась. Появились холмы, заросшие кустарником, постом скалистые отроги гор. Стало легче дышать — издалека потянуло приятной солоноватой сыростью моря. Когда добрались до селения, уже стемнело. Залаяли собаки. Откуда-то из темноты на звук почтовых бубенцов сбежались оборванные мальчишки. Еще несколько минут, и Архип засыпал под навесом маленькой сакли, с удовольствием растянувшись на жесткой кошме. «Где бы я сейчас шагал! — возникла мысль в отяжелевшем мозгу. — И бывают же хорошие люди!»

Ночью он проснулся: было тихо, темно, где-то близко равномерно плескались волны. Лунный свет проникал через дырявую крышу. Возница спал в углу, похрапывая, а почтальон, которого Куинджи немного боялся, остался ночевать в возке.

Архип приподнялся на локти и замер: южная ночь поразила его своим величием. От крыши навеса падала на землю тень, неподвижно, как сонные, стояли пирамидальные тополя, а дальше бесконечное и спокойное море все освещалось луной. Волны одна за другой на мгновенье зажигались зеленым мерцающим светом, будто тысячи маленьких светящихся поплавков покачивались на взволнованной поверхности воды... Местный житель вчера сказал:
— Если встанешь до рассвета, то к вечеру приедешь в Феодосию.

Но это была ошибка, Архипу еще пришлось заночевать в пути, на этот раз у рыбаков, в плетеном, как большая перевернутая корзина, шалаше. Наконец Куинджи издали с холма увидел Феодосию, чуть в стороне от города возвышалось красивое белое здание с колоннами. От встречного пастуха он знал, что живет в нем знаменитый художник.

Архип подошел, огляделся и робко постучал в калитку.
— Художника Гайвазовского можно увидеть? — спросил он у человека в белой украинской рубахе, появившегося будто из-под земли.
Тот отрицательно покачал головой.
— Барин, Иван Константинович, уехали в Италию.
— Уехал? — вырвалось у Архипа. — Я издалека, шел две недели.
— Откуда? — сочувственно спросил человек.
— Из Мариуполя, — понизив голос, печально ответил Архип.
— Не повезло тебе, хлопец, — снова посочувствовал тот и, посмотрев на запыленную одежду, добавил: — Может, тут поработаешь до их приезда?

Так и остался Архип помощником садовника Семена, открывшего ему калитку. Он взял Куинджи под свое покровительство. Недели через две, перезнакомившись со всей прислугой Айвазовского, Архип стал своим человеком.

По-прежнему хотелось рисовать, но не на чем, да и некогда было заниматься этим.

Как-то утром ему велели подновить давно не беленные стены конюшни. Работа легкая, малюй себе кистью! «Гвиани говорил, что художники часто пишут картины во всю стену...» Архип оглянулся — во дворе никого. Он весело обмакнул растрепанную кисть, провел по стене полоску, другую... стал накладывать отдельные мазки и так увлекся захватившим его желанием нарисовать море, что не услышал за спиной шагов. К нему подошел молодой барин, Мишель Дуранте, родственник Айвазовского.
— Вот как вышло! — смущенно пробормотал Архип, увидев Мишеля.
По грязному фону боковой стены была пробелена узкая полоса, выше несколько светлых мазков, а ниже черное пятно дегтя, красовавшееся еще с весны. — Что такое?.. — не понял Мишель.

Вдруг он увидел, что это не просто пятна, а целая картина, грубо мазанная, но все-таки картина — с небом, водой и пространством. Поверхность моря уходила вдаль, облака казались чуть выпуклыми, черное пятно дегтя превратилось в прибрежный камень, от которого падала тень.
— Постой, мне нравится, только тень косая. Если солнце у тебя отсюда, то тень будет с этой стороны. Понимаешь?
За спиной дворовые смотрели, как молодой барин водит по стене пальцем и радуется не меньше Архипа.
— А ты откуда тут взялся? — неожиданно спросил Дуранте.
Архип рассказал о себе, о своем путешествии.
— К Гайвазовскому шел учиться живописи, — закончил он.
— К Гайвазовскому, говоришь? — переспросил Дуранте. — Не так, хлопец, Иван Константинович давно подписывает свои картины «Айвазовский».

Живя этим летом в Феодосии, Мишель скучал, не зная, как убить медленно тянувшееся время. Свободно распоряжаясь отцовским состоянием, он не думал о будущем, а всевозможных стремлений хватало только на начинания. Пробовал писать роман, недурно копировал «Бурю на море», висевшую над роялем в гостиной, занимался ботаникой, но никогда не доводил начатое дело до конца. После встречи у конюшни Дуранте заинтересовался Архипом и часто брал его с собой на прогулки в горы или кататься в море на маленькой парусной лодке.

Мишель смотрел на медленно удалявшийся берег или в открытое море и неожиданно спрашивал:
— Писать умеешь?
— Учился.
— Где?
— Грек учил, недолго, сбежал я... Он бил сильно.
— За что?
— Рисовал.
— Что рисовал?
— Все: море, небо, грека, протодьякона Гаврита...
— И нравилось?
— Кому нравилось, а ему не... Потом уездное училище кончил.
— И там наказывали за рисунки?
Архип кивнул.

Иногда подобные разговоры затягивались надолго, но сразу обрывались, когда Мишелю надоедало задавать вопросы. Чаще Мишель говорил сам, сливая в один рассказ знания живописи, истории, жизни, с удовольствием разъясняя Архипу слова и понятия, о которых тот не имел представления. Он много рассказывал об Айвазовском. Архип восторженно слушал, стараясь не пропустить ни единого слова.

Куинджи узнал, что Айвазовский к сорока годам стал известен не только в России, но и на Западе. Его картины раскупались в Неаполе и Париже для богатейших дворцов Европы. Иван Константинович когда-то рисовал Рим и Сорренто, встречал солнце у подножья Везувия и на каналах Венеции, любовался с корабля Константинополем и Золотым Рогом. Во время Крымской кампании Айвазовский бывал в осажденном Севастополе. Он сохранил на полотнах память о последних героических днях Черноморского парусного флота, перед тем как тот был потоплен для прикрытия входа в бухту.

Многое из рассказов Мишеля Архип не понял. Ему было трудно разобраться, почему Мишель с особенным восторгом говорил, что Айвазовский был знаком с Глинкой, с Белинским. Ему не приходилось раньше слышать об этих господах.

Самым интересным были бы для него картины Айвазовского, они находились совсем близко, тут, в этом красивом доме, но заходить туда никому не разрешалось. И вот однажды Мишель взял его с собой в галерею художника.

Перед Архипом раскрылись пейзажи моря, беспредельного и глубокого, бурного или спокойного, с кораблями и скалами, картины безбрежной громады вод с легкими барашками пены, с переливами света на поверхности, где даль и простор над водой передавались живописцем с особой глубиной и силой.

«Если бы так научиться!» Даже в мечтах никогда ни представлялось Архипу, что можно так похоже изобразить море на полотне. После первого восторга он огляделся: на всех стенax большого зала висели картины, и лишь в углах стояли легкие столики — на них хранились коллекции курительных трубок.

Мишель наблюдал, как хлопец рванулся к полотнам, с какой жадностью он всматривался в каждую картину, лихорадочно взглядывая в сторону других полотен, — как бы чего не упустить.


1-2-3


Лодка в море. Крым (1875 г.)

Вид на Феодосию

Закат зимой. Берег моря (1876-1890 гг.)



 
     

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Архип Иванович Куинджи. Сайт художника.