Куинджи Архип Иванович  
 
 
 
 


Повесть о Куинджи. Глава 1. Страница 3

1-2-3

Но потрясла Архипа маленькая, незаметная в галерее картина: спокойное вечернее море отражало закат. В огражденной утесами бухте стоял на якоре небольшой двухмачтовый корабль, его паруса розовели на солнце, — совсем как видел он однажды в мариупольской бухте. Архип даже вздрогнул, он узнал эту картину, хотя никогда не видел ее раньше, зато в воображении она не давала ему покоя. Не за нее ли, нарисованную кирпичом, выгнал его подрядчик? Только там была парусная лодка, а не корабль, как у художника Айвазовского, но общее впечатление было именно таким, каким воспринял тогда Куинджи.
Архип не отрываясь смотрел на гладкую поверхность моря, на легкие перистые облака, на паруса корабля, отражающие закат.
«Так, значит, такое возможно! Неужели возможно?»

— Что же мне делать? — взволнованно спросил он, оглядываясь на Мишеля.
— Пробуй, учись, — усмехнулся тот. — Надо потратить годы, десятилетия для подлинного мастерства. Иван Константинович учился в Академии художеств, много ездил и наблюдал.
— Согласится ли он меня выучить?
Мишель отрицательно покачал головой, потом рассмеялся; его увлекала и трогала азартность Архипа.
— Иван Константинович занят, а тебе нужна школа, понимаешь, живописная школа — академия.

...Наконец приехал Айвазовский. Ночью по каменным плитам двора простучали колеса экипажей, забегали с фонарями слуги. Архип не успел рассмотреть художника, который прошел в дом, сопровождая даму.

Долгожданная встреча произошла для Архипа как-то неожиданно и нелепо. Ивана Константиновича он увидел утром в саду, когда помогал садовнику поливать цветы. Айвазовский подошел к одной из грядок, наклонился, поправил пригнувшийся стебелек и, мельком взглянув на Архипа, прошел в аллею. А Куинджи стоял неподвижно с ведром в руках. Не узнать Айвазовского он не мог: обходя с Мишелем галерею, Архип долго смотрел на его портрет с затаенной надеждой и страхом: «Как-то все будет?»

До этой минуты Айвазовский был для него чем-то недосягаемым. Когда знаменитый художник оказался неожиданно рядом, Архип растерялся: не верилось, что этот высокий человек, с приветливым, но в то же время строгим лицом, сумел воплотить его мечту на полотне, что именно он был создателем тех картин, которыми бредил Архип, мариупольский мальчишка, бывший помощник подрядчика.

Растерянность, которую Куинджи ощутил при первой встрече с художником, возникала всегда, как только ему случалось увидеть Айвазовского. Заговорить с ним о своей учебе Архип не решился.

Мишель Дуранте не позволил забелить стену конюшни, расписанную Архипом, и однажды показал ее Ивану Константиновичу. Тот долго рассматривал своеобразную картину, потом улыбнулся:
— А ведь не плохо, учиться надо.
У Архипа радостно заблестели глаза: «Сейчас скажу, что я шел сюда для того, чтобы учиться», но опять оробел. Айвазовский заметил сверкнувший надеждой и ожиданием взгляд выразительных черных глаз.
— В Одессе есть художественные мастерские. В Петербург, в академию, еще бы лучше, — проговорил Иван Константинович, невольно наблюдая, как исчезает радость с лица Архипа. — Мишель сказал, что учиться ты шел ко мне, но я не в силах помочь: нужна школа, длительные упражнения, наблюдение профессоров. Учась у меня, ты смог бы стать только слепым подражателем моей кисти. Кроме того, и это самое главное, я скоро и надолго уезжаю.

К Айвазовскому подошел слуга и что-то сказал. Художник кивнул Архипу, как бы подтверждая сказанное, и ушел.
— Так-то, брат, — похлопал Архипа по плечу Мишель и отправился вслед за Иваном Константиновичем.
Через несколько дней Архипу разрешили посмотреть, как работает знаменитый художник. С волнением входил он в мастерскую. Комната формы неправильного четырехугольника была наполнена солнцем. В самой светлой части пространства, чуть в сторону от большого окна, перед мольбертом сидел Иван Константинович, сосредоточенный и увлеченный. Быстрыми легкими мазками он писал небольшую картину — песчаный залив, безветрие, море ровными легкими всплесками набегает на песок, вдали на якоре стоит корабль с опущенными парусами. Архип смотрел не отрываясь: теперь он был свидетелем того, как писались картины. Наблюдая за легкостью, с которой работал художник, он почувствовал свое бессилие, и мечта стать настоящим живописцем показалась ему нелепой и даже кощунственной.

В конце августа жара спала, притихшая было усадьба снова ожила. В день именин Ивана Константиновича давался бал: к обеду съехался весь город. Еще за неделю прибыли на корабле гости из Одессы. Соблюдались все церемонии: в назначенный час подняли флаги и палили из корабельных пушек.

Вечером сад осветился плошками и на дорожках заколебались неясные тени деревьев. Начались танцы. Архип стоял в саду и через открытое окно смотрел в зал. Он никогда не видел столько горящих свечей, пышных нарядов дам, расшитых мундиров и узких фраков.

Музыка на минуту стихла, Архип увидел Мишеля, говорившего с барышней, похожей на мотылька; та улыбалась, помахивая пушистым веером. Около высокой вазы с цветами, которые Архип срезал в оранжерее для украшения парадных комнат, стоял Иван Константинович в кругу пожилых гостей. Снова заиграла музыка, по залу закружились пары. Куинджи постепенно перестал различать фигуры и лица — все качалось, звенело и плыло у него перед глазами.

В тот же вечер Архип узнал, что Айвазовский завтра едет в Москву, потом в Петербург, где пробудет всю зиму. Итак, надежда учиться здесь окончательно рухнула. На следующий день Архип ходил хмурым, не обращая внимания на разговоры слуг о вчерашнем бале. Горничные вспоминали фасоны платьев, конюхи спорили о качествах гнедого жеребца, что стоял ночью на привязи, садовник Семен, разметая дорожки, восхищался представительной осанкой генерал-губернатора.

Вечером Куинджи рано ушел под навес, лег и долго слушал нарастающий гул моря и ветра. Начинался шторм. Из бухты доносились тревожные сигналы с кораблей. С глухим гулом разбивались о скалы водяные валы. Когда Архип заснул, ему снилась родная хата, в открытых дверях тетка Дарья с кринкой молока в руках, подсолнухи, еще сырые от утренней росы, и тропинка к реке. Совсем как в детстве. Маленькая голубоглазая Настюша пасет чужих гусей. Она вприпрыжку бежит к воде, размахивая тонким прутиком. Архип проснулся, лежал до рассвета с открытыми глазами и думал о Насте. Вспоминалось, как этой весной однажды под вечер пела она протяжную малороссийскую песню, — красивая, тоненькая, с русой косой вокруг головы. Захотелось снова увидеть ее, снова быть вместе...

Куинджи решил возвратиться домой. Мишель помог ему устроиться работать в кухне на попутном корабле, а прощаясь, покровительственно сказал:
— С твоим упорством ты выйдешь в люди. Желаю успеха!
После отплытия судна Архип на минуту вышел на палубу. На берегу, в стороне от строений, белел особняк Айвазовского. Куинджи подумал: «Богатый дом, чужие люди, правильно я поступил, что уехал оттуда».

Вот Архип снова на пристани в Мариуполе. Город стал будто теснее и меньше. Но зато ранняя осень украсила сады спелыми яблоками, а бахчи — золотистыми дынями, тыквами. Легко и весело шагать по знакомой дороге, узнавать каждый куст и овраг. На прежнем пустыре устроили базарную площадь. В новой церкви, для которой Куинджи принимал кирпичи, ударил колокол: густой торжественный звон поплыл над местечком. Базар кончался. Осталось несколько пар волов, повернутых головами к телегам. Их хозяева ушли поглядеть на свадьбу.

У паперти праздно толпился разряженный люд: ждали выхода молодых. Архип пробрался сквозь толпу и, глядя на образа над входом, только занес руку ко лбу, как за спиной кто-то могуче крякнул:
— Оце жинка!
У Архипа невольно опустилась рука — из церкви выходила Настя под руку со старым Дудичем, что частенько захаживал к ее мачехе выпить горилки.
В толпе послышался скорбный бабий вздох. Настя медленно шла вперед. Архип не отрываясь смотрел на нее. Вдруг ресницы ее вздрогнули и поднялись: глаза, полные слез, одно мгновение смотрели в лицо Архипу. Он рванулся, но тут же замер, — поздно. Толпа заслонила Настю, скрыла ее от глаз Архипа, будто и не было. Осталась лишь горечь и ощущение бессилия. Он стоял, не замечая окружающих, пока люди не разошлись, потом побрел домой, на хутор Карасевку.

Радостным лаем встретила его старая кудлатая собака. Выглянула из окна тетка Дарья и удивленно сказала:
— Архип пришел! — а в хате, накладывая ему поесть, горестно спросила: — И там не ужился?
Он отрицательно покачал головой.
— Не стал он меня обучать, тетка Дарья! Не до меня ему. Разъезжает он по разным странам...
— Настю спровадила мачеха, слышал?
Архип не ответил. Да что и говорить? Добрая тетка одну себя винила в том, что не сумела уберечь ему невесту. На закате приехал брат, распряг волов, поел и ушел под навес отдыхать. Архип сел с ним рядом, рассказал о путешествии, об отказе художника учить его, но, заметив, что брат задремал, вышел из-под навеса, спустился с обрыва к речке. Постоял рассеянно там, принес из хаты войлок и, расстелив его на самом краю обрыва, лег на спину.
Из-за реки доносилась песня, ее тянуло несколько пьяных голосов: это гуляли на свадьбе Дудича.

Небо потемнело. Голубоватыми огоньками зажглись звезды. Потянуло сыростью. Зашелестела зелень. Из-за темной дымки над горизонтом взошла луна. Она медленно поплыла в небе, освещая беленые хаты, отражаясь в узкой речонке. Очертания стали ясней: на фоне неба четко вырисовывался журавль колодца, обозначилась песчаная тропинка. На луну наплыли рваные облака, все опять потемнело, лишь на воде оставались неясные серебристые пятна. А за рекой все еще пели пьяные голоса... Архип ушел из Карасевки на другую окраину Мариуполя, к старшему брату. Чтобы не увеличивать и без того большую семью, нанял угол в мезонине соседнего дома. Несколько дней он ходил по городу в поисках заработка. И наконец нашел работу у грека-фотографа. Тот быстро научил его ретушерскому делу. Архип целыми днями просиживал в низкой, маленькой, как клетка, фотографии. Большей частью сюда заходили чиновники в мундирах, реже купцы с семействами и только по праздникам мастеровые. Иногда являлись моряки чуть ли не всей командой. Месяц спустя Архип научился фотографировать. Стал заменять хозяина, но работа не радовала его. Какая-то внутренняя неудовлетворенность преследовала его, особенно по вечерам, когда, вернувшись в свой похожий на чердак мезонин, Архип часами смотрел в окно на хмурый закат и пустынное взморье, что тянулось за садом. Улетали птицы, ветер качал голые ветви деревьев, сдувая последние листья. Постепенно темнело. Где-то вдали то вспыхивал, то гас одинокий огонек.
Старый приятель Грицько, сначала часто забегавший к Архипу, больше не появлялся. Отец отдал его юнгой на торговый корабль. Архипа угнетало одиночество. Может быть, и не было путешествия в Феодосию, встречи с Айвазовским, его замечательных картин, которые так волновали, будоражили воображение? Может быть, это только мечты?
Дни уходят за днями, уныло, пусто. Незаметно подкрадывалось смирение, покорность судьбе: «Куда же тебе, неучу, тягаться с другими, пора бы забыть мальчишеские затеи. Вместе с Грицьком пойти бы работать на судно».
Только в открытой степи или на берегу моря Куинджи чувствовал себя хорошо. Порывистый холодный ветер бушевал, как жестокий хозяин, был готов свалить с ног, но Архипу нравилось идти ему навстречу, держаться прямо, во весь рост, как бы вступая в единоборство.
И вдруг, в одну из таких минут, пришло и укрепилось дерзкое решение — учиться наперекор всему, учиться! Стать настоящим художником.
Получив в фотографии недельное жалованье, Куинджи купил дешевых масляных красок, кистей, полотна, сам смастерил деревянную подставку и до поздней ночи возился с грунтовкой, стараясь припомнить советы Мишеля.
Теперь он торопливо возвращался домой, наскоро ел и принимался рисовать. Трудно было представить себе, что это он, Архип, сидит у загрунтованного полотна и думает, как и с чего начать.
Вот он старательно пишет, но скоро бросает кисть. «Не так, не так это... Так как же?..»

Снова хватает кисть, трет краски, смешивает их, увлеченный неожиданной мыслью. Выходит ярко, но пестро и грубо.
— Нет, опять не так... — огорченно шепчет он, натягивая новое полотно.
...Кончилась дождливая, ветреная зима. Архипу не спалось по утрам. Он выходил из дому на рассвете, бродил по санным улицам Мариуполя. Пахло свежим хлебом, кизячьим дымом и согретой солнцем землей.
В полдень Куинджи убегал к морю. От испарений казалось, что земля и воздух чуть колебались, еще холодные волны весело выплескивались на песок, голубело весеннее небо. Белые чайки стаями кружились над водой, поблескивая на солнце. Ветер ерошил Архипу волосы, куда-то звал. Вернувшись в фотографию, Куинджи долго не мог приняться за однообразную и скучную работу. В нем все кипело, хотелось выскочить из этой клетки, снова убежать на берег, взять лодку, плыть в открытое море, петь песни.

Он не выдержал. К великому огорчению старого грека, после очередного свидания с морем Архип потребовал расчет, не согласившись доработать до конца недели. Старик уговаривал, обещал прибавить жалованье, принять в пай...
Но Куинджи оставался тверд.
— И не просите. Я учиться уеду в Одессу, а то и в Питер, в академию. Художником буду настоящим...
Через несколько дней, распрощавшись с родными, Куинджи уехал. Шаповалов, квартирный хозяин, купец второй гильдии, взял его с собой в Одессу. Старый купеческий парусник, переполненный грузом, даже при попутном ветре еле двигался, не теряя из виду берегов.
Медленно плыла на горизонте земля: обрывы, скалы, зеленые виноградники и маленькие белые домики, словно рассыпанные по горам.

Архип помогал в работе матросам, а в свободное время сидел на палубе, примостившись на ящиках у кормы. За бортом плескались волны и кружились неугомонные чайки.

1-2-3

Следующая глава


Солнечные пятна на инее (1876 г.)

Чумацкий тракт в Мариуполе (1875 г.)

Церковь в Карасевке, в которой А.И. был крещён



Главная > Книги > Повесть о Куинджи > Глава 1 > Мишель отрицательно покачал головой
 
     

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Архип Иванович Куинджи. Сайт художника.