Куинджи Архип Иванович  
 
 
 
 


Повесть о Куинджи. Глава 4. Страница 2

1-2-3

На выставке у картины то и дело собирались большие группы учащейся молодежи. Вполголоса, но с жаром и негодованием читались тут строки стихов Некрасова:

Выдь на Волгу; чей стон раздается
Над великою русской рекой?
Этот стон у нас песней зовется —
То бурлаки идут бечевой!


То и дело слышались возмущенные реплики:
— Позорно, что у нас так угнетают таких вот обездоленных тружеников!
— Каторжный труд! Рабы в девятнадцатом веке! — возмущенно говорил какой-то студент в очках. — Всмотритесь в картину, вникните в суть ее, многое поймете в современной жизни!

Как только около «Бурлаков» собиралось много форменных студенческих курток, сейчас же медленно и важно к картине подходил кто-нибудь из дежурных по выставке профессоров, останавливался и с невозмутимым видом рассматривал полотно. И студенты, вынужденные при нем молчать, уходили от картины.

Многие удивлялись, как самодержавие разрешило показывать публике это произведение, так явно протестующее против российской действительности. Но судьба картины была уже решена, все было сделано правительством, чтобы картина получила меньшее звучание: великий князь Владимир изъявил желание ее приобрести. И сколько ни старались Репин, Стасов, чтобы картина попала в знаменитую галерею Третьякова, она была скрыта от народа в пустующей всегда биллиардной великокняжеского дворца. И позднее «Бурлаков на Волге» с большей охотой давали экспонировать на выставках за границей, чем в родной стране.

Но славу картины нельзя было скрыть, ее знали в России по репродукциям, опубликованным в журнале. Значение «Бурлаков» было огромно.
Как у Репина, так и у Куинджи за это время были свои большие успехи в творчестве. Архип Иванович стал известен как живописец. За это время развивался его талант, росло мастерство. После «Татарской сакли», «Исаакия при лунном свете», «Рыбачьей хижины на берегу Азовского моря» на выставках появились его картины «Ладожское озеро», «Вид на острове Валааме». Это были произведения уже настоящего, зрелого художника, большого мастера. Доказательством этому послужило и то, что Павел Михайлович Третьяков впервые приобрел его картину «Вид на острове Валааме».

«Так, значит, принят... — взволнованно думал Архип. — Ведь Третьяков! А он для своей галереи выбирает на выставках полотна самых талантливых художников!» Тут же пришла мысль: «Жаль, что не видел он мое «Ладожское озеро», поторопился я, какому-то сановнику продал... — Возникло горькое чувство досады: — Задумаешь картину, вынашиваешь, создаешь, — а купят... и не увидишь!»

Никто, ни зодчие, ни литераторы, ни композиторы не испытывают столько мучительных раздумий, сколько приходится на долю художников, когда произведение уже принято, когда им восторгаются, его ценят, — оно уже продано, стало чужой собственностью, а с собственностью поступают, как вздумается владельцу!
Сколько пришлось поработать для «Вида на острове Валааме» на этюдах и в мастерской! С волнением ждал Куинджи отзыва о своих новых картинах. Еще бы: они так мало походили на пейзажи, выставленные ранее в академии! В «Татарской сакле в лунную ночь», в «Рыбачьей хижине на берегу Азовского моря» был создан образ родной южной природы. А работая над новыми картинами, Куинджи стремился передать настроение непогоды, холодок от прозрачной воды, протекающей по камням. В неярких, но искренних тонах находил он выражение своих мыслей — показать жизнь, как она есть.

В «Ладожское озеро» вложил художник много чувства. Даже теперь, когда не видел картины почти целый год, он помнил в ней каждый мазок, каждый оттенок. Под прозрачным небом плещется холодная вода. Мастерски выписан берег, уходящий далеко под воду. Освещенная солнцем, отражается рябь на подводном песке. Ни одному художнику не удавалось передать так выразительно глубины под покровом воды.

После покупки Третьяковым картины Куинджи сменил свою маленькую комнату на чердаке на небольшую мастерскую и расположился в ней, как хотелось ему давно. За перегородкой, куда обычно художники убирали неоконченные картины, запасной мольберт, холсты и прочее хозяйство живописцев, он поставил кровать и стол. Стены и потолок мастерской выбелил известью, как это делают хозяйки в хатах на Украине. У единственного, но очень большого окна он поставил мольберт и с удовольствием начал работать. Один за другим появлялись его пейзажи на выставках Общества поощрения художеств — то занесенная снегом равнина, то дорога в бескрайной степи. Просто, без выдумки, прямо из жизни, и почти каждая картина была новой ступенью в трудном пути художника к вершинам мастерства. Фамилия Куинджи все чаще стала появляться на страницах газет в обзорах художественных выставок. Его уже знает и любит публика.

В часы исканий, когда желание работать, творить обгоняло взволнованную мысль о новом, еще не до конца продуманном произведении, Куинджи подолгу ходил по своей мастерской. Вспоминались виденные когда-то картины природы. Он останавливался у окна и смотрел вдаль, за город, к горизонту. Там, далеко-далеко на юге, была Украина, а до нее дороги, города, деревни, поля, перелески. Будто снова проходил он по ним в Петербург.

И часто при виде унылых клочков и полосок полей, нищеты и бесправия народа возникало ощущение скорби: «Как была деревня «забытой», так и осталась после освобождения крестьян». Образ обездоленной деревни возник у него как сюжет картины: соломенные кровли изб, размытая дождями дорога, ни одного яркого, освежающего пятна на всем полотне.

И вот в 1874 году Куинджи создает новое произведение — «Забытая деревня». Появление его на третьей выставке передвижников как бы говорило: давайте крепко подумаем и о таких уголках родной земли! То же настроение звучало и в картинах «Осенняя распутица» и «Чумацкий тракт». Написанные в серебристых тонах, они создавали образ природы в унылую осеннюю пору: небо, покрытое тучами, повозки в грязи, холодно и неуютно людям на этих грязных бесконечных дорогах.
С нетерпением ждал Куинджи открытия очередной выставки передвижников. Только там находил он ответ своим исканиям, только в картинах передвижников жизнь народа получила многогранное отражение.

Новое направление в живописи, так долго, с трудом пробивавшее себе дорогу, теперь окончательно вырвалось из строгих рамок академизма и забурлило, словно могучий поток, вбирая в себя все лучшее, что росло, развивалось в русском изобразительном искусстве.
Передвижники не только отражали окружающую жизнь, но зачастую выносили строгий приговор явлениям русской социальной действительности. Все это было близко Куинджи: направление их творчества, и выбор художественных средств, и свободная манера письма, и любовь к выразительной, не заглаженной фактуре. У Архипа Ивановича был один путь с передвижниками, поэтому «Забытая деревня» только официально подтвердила его пребывание в рядах Товарищества.

В день закрытия третьей передвижной выставки Иван Николаевич Крамской сам подошел к Куинджи.
— Картина ваша «Забытая деревня» — проникновенное, волнующее произведение. Ваше заявление о приеме в члены Товарищества мы встретили с радостью. Общее собрание единодушно решило принять вас.
— Я давно с вами, — ответил Куинджи, крепко пожимая протянутую ему руку.
— Искренне рад, — улыбнулся ему Крамской.
С этого дня Куинджи близко познакомился с Крамским. Однажды вечером, сидя в его небольшой, но уютной гостиной, они проговорили до полуночи, каждый старался понять убеждения и взгляды другого.

Куинджи с интересом рассматривал человека, о котором так много слышал от Репина и от других.
Своими длинными черными волосами, расчесанными на прямой ряд, и жидкой бородкой Иван Николаевич походил на студента или провинциального учителя. Бледное скуластое лицо выражало усталость. Но в темных глазах, светившихся энергией и мыслью, то и дело вспыхивали живые, веселые огоньки. Куинджи казалось, что Крамской не только хорошо понимает его, но и читает его мысли.

С затаенной грустью Иван Николаевич говорил:
— Хорошее было время, когда создавалась наша художественная артель. Хоть трудновато нам было, но весело. Молодость и дружба — один за всех и все за одного. В одряхлевшей Императорской Академии мы не могли оставаться. Наш организованный выход был продиктован самой жизнью. И год-то шестьдесят третий каким был! Волна народного движения. Возмущение куцей крестьянской реформой. Подъем национальной гордости, — а мы в академии ходим на иностранных помочах. Знаете, какой сюжет был дан историкам-живописцам? «Пир в Валгалле», где герои-рыцари вечно сражаются, где председательствует бог Один; у него на плечах сидят два ворона, а у ног — два волка, и, наконец, там, в небесах, между колоннами месяц, гонимый чудовищем тоже в виде волка... И много другой галиматьи! А в это время в деревнях крестьянские бунты. Народ тянется к грамоте, к жизни, а получает нагайки и плети.

Иван Николаевич замолчал и задумчиво прошелся по комнате. Куинджи с уважением смотрел на Крамского и ждал продолжения его взволнованной речи; только теперь ему стало понятно, каким прекрасным умением обладал тот, — умением сплачивать людей большой общей целью, вести их вперед, быть душой коллектива.

Крамской в раздумье потянулся к верхней пуговице своей бархатной куртки, машинально покрутил ее длинными тонкими пальцами, потом заговорил:
— Вот мы и потребовали от начальства академии: подавайте нам национальное, русское, да еще народное. Не можете? Не надо. У нас у самих есть сила. Мы не зависим от вас. И золотые медали и заграничные поездки нам не нужны, если нельзя писать конкурсной работы на близкую душе тему. Так и вышли все четырнадцать из академии перед выпуском — тринадцать художников и один скульптор. Мы воевали за свою независимость, за свободные темы, за новые мысли, за русское реалистическое искусство. Идея работать вместе, жить коммуной была нам подсказана романом «Что делать?» У нас была общая мастерская, вместе обедали, проводили вечера за работой, помогали друг другу...
— А может быть, следовало остаться в академии, — задумчиво сказал Куинджи. — Вы ушли без борьбы, а надо было стать преподавателями и все переделать по-своему.
— Как, вы за... ? — взволновался Крамской.
— Нет, я против академии, но ваше поколение доказало ее ветхость, ушло, отстранилось. Профессора там старые: одни уходят в отставку, другие пока еще держатся. А дальше? Профессорами станет новое поколение, следующее после вашего. Пойдут ли они по пути передвижников или сохранят в искусстве старые академические традиции?

Крамской встал, прошелся по комнате. Дойдя до стены, он остановился. На фоне белых печных изразцов ярче выделилась его фигура в черной бархатной блузе, свободно висевшей на сутуловатых плечах. Ивану Николаевичу не было и сорока лет, но выглядел он значительно старше: он устал от непрерывной работы мозга, от постоянного физического напряжения и душевной борьбы.
— Может быть, передвижники сами пойдут учить? — спросил у него Архип.
— Я думал об этом лет пять назад, — задумчиво ответил Крамской. — И мне кажется, я уверен, что пойти сейчас преподавать в академию — это свернуть в сторону с правильного пути, изменить идеалу русского национального искусства. По крайней мере я не могу свернуть.
— А молодежь куда учиться пойдет? В академию? Значит, она может оказаться подкреплением в стане врагов!
— Не все молодое поколение осудит нас за то, что мы, имея возможность захватить в свои руки власть для торжества иных порядков, не захватили, устранились. Поймите и вы, что переделанная по новому уставу академия все равно останется императорской! Все равно это будет казенное заведение со штатом чиновников.

Так проходили вечера. Художники говорили об искусстве, о значении старой академии, о ее прошлом и настоящем. Иван Николаевич вспоминал заграничные поездки.
Уложив детей, в комнату входила Софья Николаевна. Она садилась с работой в углу дивана и внимательно слушала разговоры мужчин, отдыхая за рукоделием от дневных забот. В руках ее быстро двигались спицы. Тихая и спокойная, она была незаменимым другом вечно мятущемуся Крамскому.

Сидя в гостиной, Архип думал об их отношениях, простых и близких. Однажды, когда Софья Николаевна на минуту вышла из комнаты, Крамской, будто прочитав его мысли, подтвердил и дополнил их.
— Жена большой друг мне. Даже в самые трудные годы, когда нам приходилось нуждаться, Сонечка находила, что это не только не скучно и бедно, но весело и сытно. И к довершению чуда: ее интересы — мои интересы, все, что меня трогает, волнует и радует в жизни, в искусстве, не чуждо и ей. Я люблю ее просто, обыкновенно, по-человечески, всеми силами души и вместе с ней чувствую себя способным если не на подвиг, то, по крайней мере, на серьезный труд.

Куинджи еще долго сидел у Крамских, наслаждался тишиной и уютом. Возвращаясь к себе, он задумчиво брел по улицам. В голубоватой дымке мартовских сумерек затих и притаился город. Под светом фонарей блестели падавшие снежинки. Но в воздухе было что-то весеннее, талое.

Изредка проезжали извозчики, шли молча люди, невольно поддаваясь настроению сумерек и тишины. Куинджи не хотелось возвращаться к себе в пустую, холодную комнату. Бесцельно бродя по улицам, о» старался разобраться в своем настроении. Сейчас, весной, его особенно сильно тянуло на родину. В груди поднималось и росло несвойственное Куинджи чувство грусти. Одно за другим он перебирал события дня и разговоры, чтобы найти причину такого настроения. «Неоконченный пейзаж? — думал он. — Нет, колорит в нем удался. Задачи современного искусства?.. Я вполне разделяю взгляды передвижников».
Архипу представился Крамской, потом вся комната — небольшая, небогатая, но уютная. «Грелся у чужого камина», — подумал Куинджи.

От этой мысли стало еще тоскливее.
Стемнело. Снег перестал. Было туманно и сыро. «В Мариуполе, наверное, уже весна, цветут сады, солнце...» С минуту он еще колебался, потом, повернувшись, быстро направился к дому.

На следующий день Архипа уже не было в Петербурге.

По редким письмам братьев Куинджи знал о бедности родных. Раза три он посылал им деньги — то на покупку вола, то на починку хаты. Много лет он не был в Мариуполе, а приехав, нашел все, как прежде, только увеличились у братьев семьи да меньше и теснее казались их хаты.

Куинджи, как в детстве, проводил все дни у моря или в степи. Его увлекала южная весна: первая зелень, свежие краски, яркое солнце и звонкая, неугомонная песня жаворонков.

1-2-3


Зима. Пятна бунного света на крышах хат (1876 г.)

Казбек

Лес (1887 г.)



Главная > Книги > Повесть о Куинджи > Глава 4 > Бурлаков на Волге
 
     

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Архип Иванович Куинджи. Сайт художника.