Куинджи Архип Иванович  
 
 
 
 


Повесть о Куинджи. Глава 7. Страница 3


1-2-3

Когда подъезжали к большому старому  дому, уже темнело. Извозчик провел Куинджи глубоко в подвал, где при звуках их  шагов отворялись многочисленные двери и на богато одетого человека смотрели с  любопытством оборванные худые обитатели. Это была ужасная изнанка дворянского  Петербурга.

В комнате, куда ввели Куинджи, было душно, сыро и холодно.  Петр лежал за перегородкой, закрытый чьим-то тулупом. Архип Иванович тихонько  наклонился.
— Петр.

Большие серые глаза открылись, взглянули с недоверием.  Петру казалось, что он в бреду увидел своего учителя.
— Петр, — снова позвал Куинджи.
Тот понял:
— Вы?! — Хотел привстать, не смог, закашлялся. Даже в  полумраке подвала было видно, как ввалились щеки, блестели от жара глаза.
«Эх, если бы раньше его разыскать», — снова упрекнул себя  Куинджи.
— Почему же так получилось, что ты не сообщил, когда  вернулся в Петербург?
— Мне ведь теперь не рисовать, — горько улыбнулся Петр. — Узнал,  что вы заняты, потом свалился. А на картину пошел смотреть, не смог пробраться,  с тех пор лежу.

Кунджи снова взволновался.
— Кто тут есть? — сказал он громко. В комнату вошла  пожилая женщина.
— Где Пахомыч? — спросил он.
— Тут я, — отозвался из-за перегородки старик.
— Поезжай ко мне за шубой, скажи жене, чтобы дала одеяла.
— Архип Иванович, не беспокойтесь, зачем вы... — просил  больной.

Пахомыч, стоявший в дверях, нерешительно топтался на месте  и жалобно смотрел на Куинджи.
— Не поверят мне, вы бы записочку...
— Поверят, скажи, чтобы жена стелила в столовой на диване.

Ушел Пахомыч, через минуту мимо окон прокатились санки.
— Архип Иванович, я не поеду, мне все равно не  поправиться.
— Поправишься, — тихо, но уверенно сказал Куинджи, — еще  не такие вставали! Полежишь немного, а летом вместе поедем на юг, к морю, к  солнцу. Там и картины писать будем вместе — свет яркий, кругом цветет все,  птицы поют!

Куинджи сложил в трубку губы и тихонько засвистел. И тут,  в полутемном подвале, так неожиданно прозвучал задорный посвист птички, что  Петр молча счастливо улыбнулся. Он взял своими длинными худыми пальцами  широкую, мягкую руку Куинджи, прижался к ней щекой.

Архип Иванович перестал посвистывать, он почувствовал, как  сжалось сердце, стало трудно дышать, что-то горячее обожгло веки. Свободной  рукой он медленно провел по волосам Петра, нежно и ласково, как сумел.

Приехал Пахомыч, больного закутали и усадили в санки.  Куинджи заплатил за квартиру, дал денег женщине, что смотрела за Петром, и  вышел на улицу.

С той минуты, как пришел Куинджи, Петру хотелось сказать  что-то особенное, хорошее в благодарность своему учителю. «Что-то такое  надо...» — думал он в полузабытьи. Только тронулись санки, Петр вспомнил:
— Архип Иванович, там, под кроватью, в ящике — этюды.
Остановили лошадь, Пахомыч принес этюды, поставил под ноги  ящик, снова уселся на козлы.

Под скрип полозьев Петр задремал, и только там, где сани с  трудом тащились по оттаявшей земле, он просыпался и чувствовал, что держит его  крепкая рука.
Проснулся Волжин в комнате, заполненной весенним солнцем.  Беленые стены, скромная мебель, из окон двумя потоками вливается солнечный  свет. Долго смотрел он кругом: какие-то голые ветки огибали оконные рамы. Петр  вспомнил — это столовая Куинджи, где на стульях в первый его приход были  расставлены этюды, а на окнах вились тогда виноградные лозы с узорчатыми  зеленовато-прозрачными листьями. «Виноградник в Петербурге!» — как он тогда  удивился. А сейчас еще листья не распустились. В комнату вошла Вера Леонтьевна,  красивая, приветливая, одетая в светлое платье.
— Здравствуй, Петя, — она протянула руку, потрогала его  лоб, заботливо спросила: — Как спал? Ты будешь молоко пить или кофе?
Петр ничего не мог ответить, только лежал и смотрел, в его  больших серых глазах отражалось смущение и радость.

С этого дня Петр поверил, что он выздоравливает. «Все  пойдет теперь по-новому, будет хорошо». И действительно, он начал поправляться.  Не вставая с дивана, пробовал немного рисовать по памяти деревья, реку, камыши.  Петру хотелось скорее писать красками и влить в свою картину столько солнца,  сколько тепла и света было у него на душе.

Часто в комнату заходила Вера Леонтьевна, приносила ему  поесть, поливала цветы, уходила обратно и возвращалась с рукодельем. А за окном  разливалась и зеленела удивительно яркая для Петербурга весна. Солнце падало  Вере Леонтьевне на лицо, на руки, и в такие минуты Петр не раз пожалел, что  раньше не стал портретистом.

Когда темнело, из мастерской спускался Архип Иванович. Он  подолгу рассказывал Петру о море, о юге, пробуждал желание жить. Жить! — Петр  верил в это. Надежда вернуться к жизни стала необходимой — только жить! Часто  про себя он повторял это слово с мечтою, с желанием работать, творить, с тем  ощущением светлой радости, которой было заполнено все вокруг. Куинджи чаще  всего говорил о солнце, о его передаче на полотне, о разложении спектра, о  красках, опыты над которыми он сейчас производил.

Но вскоре погода изменилась, подул сырой, холодный ветер с  залива, серыми колючками посыпал снег. Петру стало хуже, и слово «жить» он  повторял про себя с мольбой: «Только бы жить!»

Куинджи собрал врачей, они посоветовали ехать на юг. Петру  становилось совсем плохо. Архип Иванович не спал по ночам, сидел у Петра,  разговаривал, смеялся, когда ему это удавалось, или ходил взад и вперед по  своей мастерской. Восемь шагов в длину, восемь обратно... Третий час ночи.  Мелкий дождь с колючим снегом надоедливо колотит в застекленный потолок. Так  ночь, другая, третья... Где же взять столько денег? На юг немедленно, — сказали  врачи. «Ведь надо же, совсем недавно вложил все свои сбережения в постройку  большого дома. Они, конечно, окупятся, принесут доход, но не раньше, чем через  несколько лет!» Относительно этих денег у Куинджи были большие и благородные  планы. Только бы суметь их осуществить, тогда он сможет помогать всем  нуждающимся художникам.

«Но теперь денег еще нет, а они нужны сейчас, иначе  погибнет художник, погибнет юноша, полный вдохновения, нерастраченных сил.  Этого нельзя допустить, с этим надо бороться, бороться до последней минуты...  Может быть, придет спасение от страшной болезни. Петра нельзя отправить одного,  нельзя доверить кому-нибудь, надо ехать самому. Но где взять денег?»

Дойдя до стены, Куинджи поворачивается, снова идет,  стараясь шагать неслышно. «Может быть, Вера заснула, может быть, спит и Петр».
Вдруг Архип Иванович остановился, пораженный простой и  логичной мыслью: «Надо продать картину, не дожидаясь, когда Третьяков вернется  из-за границы. Придется нарушить данное обязательство. Но что же делать? Раньше  осени Третьякова нечего ждать, а деньги нужны не позднее, чем дня через два.  Великий князь... он купит, даже дороже даст. А как бы хотелось, чтобы «Ночь на  Днепре» красовалась в галерее, поистине ставшей народной».

На следующий день Куинджи поехал в министерство  императорского двора, потом вернулся в Общество поощрения художеств. Он был  сумрачный, сердитый, долго смотрел на картину, вздохнул и велел ее упаковать.

«Конечно, почет художнику, что покупает великий князь, —  пытался он успокоить себя. — А ведь я ее в последний раз вижу, не полюбоваться  мне больше на мой Днепр! Если бы у Третьякова... Но ведь от этой картины  зависит жизнь человека, художника, который должен жить и будет творить...»
— Осторожней, ради бога, осторожней! — окликнул он  служащих, выносивших заколоченный ящик с картиной.

С чувством большой потери возвращался он домой. Никогда  при продаже своих полотен не было такого горького ощущения. Через несколько  дней он увез Волжина на юг, в Киев. Они уехали одни. Вера Леонтьевна осталась в  Петербурге.

Перед отъездом они провели вечер втроем. Архип Иванович  рассказывал Петру о своем путешествии с чумаками. Вера Леонтьевна кончала  вышивку полотенца — Петру в дорогу.
— Почему я не могу поехать с вами? — спросила она.

Куинджи посмотрел на нее и на Петра. Ему было жаль оставлять  ее одну, но и брать с собой становилось опасным. Болезнь Петра развивалась  ужасающе быстро, он боялся заразить жену.
— Не огорчайся. Подумай, и ты согласишься... Я ведь прав.
Петру тоже хотелось, чтобы Вера Леонтьевна ехала с ними.  Он привык к ее вниманию и заботе. Архип Иванович переменил разговор:
— Мы с Петром туда отправимся поездом, а обратно пойдем с  чумаками. Правда, их мало осталось с тех пор, как провели железную дорогу, но  для нас еще найдется какой-нибудь захудалый чумацкий обоз. Будем волов  понукать, песни петь у костра, спать под открытым небом. Ох, и спится там  здорово!

Вера Леонтьевна осталась одна. Медленно потянулись дни в  молчаливой, пустой квартире. Мысленно она всегда была с мужем на вокзале, в  поезде, в Москве: «Как-то они там? Лучше ли Петру?»

И они скучали без нее. Вначале Петр чувствовал себя не  плохо. Но когда добрались до Киева, ехать дальше было бесполезно. Болезнь  обострилась.
Они остановились в загородной гостинице на берегу Днепра.  Петр целыми днями лежал у открытого окна, смотрел на облака, на реку, мечтал  скорее поправиться, чтобы писать картины. Часто он старался вспомнить светлые  дни своей коротенькой жизни. Их насчитывалось не много: два или три из детства,  один с отцом на рыбалке, а остальные, все до одного, проведенные рядом с  Куинджи.

Даже теперь, когда приступы кашля становились все  мучительнее и чаще, в минуты покоя Петр радовался каждому слову Архипа  Ивановича. Художник подолгу работал с этюдом тут же, невдалеке от кровати. Он  старался передать в перспективе контуры берегов уходящей вдаль реки или  тщательно выписывал большое волнистое облако, освещенное солнцем.

Стараясь не отходить от Петра, Куинджи работал упорно, но  не мог найти в себе силы для настоящего творчества. Художник видел, как быстро  исчезали силы у его молодого друга. «А хорошим мог бы быть пейзажистом!» —  мучительно думал Куинджи. Рисуя свой маленький зтюд, он с беззаботным видом  говорил об искусстве, но невольно думал про себя: «К чему, все равно не  поможет, разве только немного прибавит энергии, силы, чтобы жить!»

Он снова не спал ночами, как только светало, приходил к  Петру, которого мучил кашель.
— Почему вы не спите, Архип Иванович, это, наверно, я вам  мешаю?
— Мне надо изучить восход солнца, понимаешь, в это время  такие живые краски!

Однажды в такое утро Петр долго, не отрываясь, смотрел в  окно. Солнце уже взошло, но Днепр, освещенный косыми лучами, еще в дымке  тумана. Все очертания земли и неба мягки, а краски — в расплывчатой гамме  тонов.
— Твоя любимая мягкость, без всяких контрастов, — сказал  Куинджи.

Петр, не отрываясь, кивнул.
— Когда я поправлюсь, напишу вот это небо, Днепр, чтобы  степь казалась нетронутой, на первом плане помещу вон тот репейник, — видите,  как хорошо он сбоку освещен?
— Правильно, эт-то должно получиться, — подтвердил  учитель.

На лице Петра засветилась смущенная улыбка, счастьем  засияли серые глаза.
— И, если можно, вы разрешите, я подарю ее вам, если она  получится.
— Согласен! — Архип Иванович улыбнулся от всей души — на  секунду ему показалось, что это возможно.

Петр лег, закрыл глаза: солнце, тепло, ветерок, как  хорошо! А самое лучшее, что наконец он придумал, как доставить радость своему  дорогому учителю. Картина представлялась ему такой простой и ясной, что только  взять кисть и писать!

К утру следующего дня Петр умер.

Архип Иванович мучительно боялся этого. Надежды не было  уже давно, и все-таки смерть этого маленького мечтателя застала его врасплох.  Похоронили Петра в степи, у полуразрушенной часовни, невдалеке от загородной  гостиницы. За телегой с гробом шли двое: невысокий коренастый человек с  красивым печальным лицом и пожилая горничная из гостиницы, ухаживавшая за  больным. Входя в пустую комнату, Куинджи шепотом произносил: «Петр, Петр, как  нелепо все получилось!»

Он садился у окна, клал голову на подоконник и так  засыпал, пока не всходило солнце, пока косые лучи не освещали его лицо, не  золотились в густых волосах, начинавших седеть.

Только после смерти Петра открыл он ящик его этюдов,  которые были написаны в прошлое лето. Пейзажи полей, лесных опушек, дали русских  дорог говорили о чем-то новом, по-своему понятном. А сколько их было! —  маленькие наброски, случайные зарисовки, хорошо прописанные этюды — почти  картины. Еще немного, и Петр Волжин из ученика превратился бы в большого  самобытного художника.

Архип Иванович отбирал этюды. Он задумал писать картину,  мечты о которой поведал ему Петр. И в память о молодом художнике ему захотелось  сохранить его манеру, стиль письма, его любимую мягкость тонов.

«Правильно, эт-то единственно правильно: он подарил мне  ее, сотворив в воображении, а мне осталось перенести ее на полотно», — думал  Куинджи, по привычке шагая по комнате.

Медленно, мучительно писалась картина. Куинджи часто  сверял свою работу с этюдами Петра.
В утренней дымке спокойный, неподвижный Днепр, еще розовеющее  от восхода небо, некошеная степь, до горизонта заросшая цветами, да несколько  стеблей бурьяна возвышаются на первом плане. Во всей картине мягкие  переливающиеся тона, ни движения, ни тени, ни контраста, ни ярких пятен. Это не  бурная весенняя жизнь степи, а тихая дремота земли утром, в жаркое лето.

Картина «Днепр в туманное утро» удивила всех, кто знал  контрастную палитру Куинджи. Она была выполнена совсем не в его манере.  Проезжая через Москву, художник продал ее Третьякову.

1-2-3

Следующая глава


Вена

Снежные вершины (1895 г.)

Вид на Москву с Воробьевых гор (1882 г.)



Главная > Книги > Повесть о Куинджи > Глава 7 > Проезжая через Москву
 
     

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Архип Иванович Куинджи. Сайт художника.