Куинджи Архип Иванович  
 
 
Больше видео доступно на данном ресурсе.
 
 


Глава первая. Юность

Недалеко от побитого возами шляха на жесткой траве сидел мальчик лет десяти в коротких парусиновых штанах и без рубашки. Высокое солнце нещадно жгло его коричневую спину и черную курчавую голову. Увлеченный, он словно не замечал зноя. Перед ним лежали сорванные полевые цветы — с красными бисеринками горошек, сине-фиолетовые базилики, голубые васильки, желто-белая головастая ромашка, пахучий со светло-сиреневыми венчиками чебрец. Он поочередно брал цветы и вплетал их в венок. Удлинив его на два-три пальца, вытягивал перед собой и, прищурив черные как уголья глаза, рассматривал живую радугу. Потом поднимал голову и долго смотрел в золотистую, колеблющуюся от жары даль. До самого горизонта тянулась холмистая, не тронутая человеком степь. Легкий ветерок шевелил светло-пепельные султаны ковыля. Над ними возвышались розовый колючий зализняк и голубые гривки васильков, виднелись небольшие кустики желтого дрока, смотрел в небо сизоватый тысячелистник, выставлял стрелы бело-фиолетовый шафран.

А совсем недавно степь была еще наряднее. Ковыль только начинал цвести и лежал зелено золотистым ковром, расшитым желтыми, фиолетовыми и синими ирисами-петушками, огромными белыми шарами катрана, кроваво-красными воронцами.
Но весенняя пора закончилась, пришло жгучее лето.

Мальчишка придирчиво посмотрел на готовый венок, отложил его в сторону и поднялся на ноги. Справа, у самой дороги, щипали спорыш гуси. Солидно переваливаясь с ноги на ногу и тихо переговариваясь на своем птичьем языке, гусак и гусыня то и дело поднимали гордые головы на изящных шеях, оглядывая молодой выводок. Они все дальше уходили от пастуха. Там, где тянулся шлях, виднелась темно-синяя полоска реки Кальчик. Может, гусей манила вода. Мальчишка только было сорвался с места, как сзади послышался звонкий девчоночий голос:
— Архип! Скорее сюда!
— Что та-а-ам, Настя? — отозвался пастушонок, растягивая слова.
— Я нашла гнездо!
— Не трога-а-ай! Я сейчас!

Он легко, вприпрыжку выбежал на пыльную дорогу, обошел гусей и, прикрикивая на них, погнал в сторону девочки. Худенькая, в домотканом грубом платьице серого цвета, она стояла у густого куста катрана, прижав к груди тоненькие руки.
— Смотри,— прошептала Настя, показывая пальцем на двух птенцов.— Какие хорошие.

Архип стал рядом, и девочка, осмелев, присела на корточки, потянулась рукой к птенцам.
— Не бери! — сердито предупредил мальчик.

В гнезде, устроенном прямо на земле, сидело два серых большеротых птенца козодоя.
— Эт-то, чурилки,— снова заговорил Архип.— Они и по ночам летают.
— Ты видел, да? — спросила Настя.
— Мне брат говорил. Чурилки по ночам коз доят. Пьют их молоко...
— Ой, как интересно!
— Потому чурилки такие сильные. Напа-а-адают на человека...

Девочка испуганно поднялась на ноги, отошла от куста. В тот же миг над головами детей прошмыгнула серая в полосках и пятнышках птица с большими глазами и коротким крючковатым клювом. Подлетев к гнезду, она отвесно опустилась на землю и вдруг ползком, будто совсем безногая, на животе стала приближаться к ребятам. Открыв огромный рот, грозно шипела и хлопала крыльями.
— Я боюсь! — вскрикнула Настенька и спряталась за спину мальчика.
— Ладно... Чурилка не кусается, — спокойно и с достоинством проговорил Архип.— Пойдем отсюда... Эт-то, никогда, Настя, не бери яиц и птенцов из гнезда. Нее живое жалеть нужно. Они тоже, как люди, все понимают. — Немного помолчал и добавил: — А то не буду дружить с тобой.
— Хорошо, — тихо и виновато ответила девочка. Потом оживилась и сказала громко: — А ты видел вчера, как мальчишки связали коту передние лапы?
— Наши, кара- а-асевские ? — спросил Архип, живо повернувшись к Насте. В черных глазах вспыхнули гневные огоньки. Руки он сжал в кулаки.
— Я их не знаю. Наверное, городские.
— Все равно найду. Почему вчера не сказала?
— Их было много...
— Ну и что? Получили бы от меня... Их бы так помучить, как они мучают...

На шляху со стороны Кальмиуса показалась вереница возов, запряженных волами. Как обреченные узники, с колодами на шее, они понуро брели, понукаемые возницами в широкополых соломенных брылях.
— А вон дядя Гарась едет! — крикнула Настя, показывая на шагавших сбоку переднего воза двух чумаков.

Они тоже увидели детей.
— То наши, с Карасевки,— проговорил, улыбаясь в усы, поджарый грек в расшитой синей свитке.
— У мене дома такі ж,— отозвался его напарник, высокий мужик лет сорока. Он был в белых посконных шароварах и в сорочке с распахнутым воротом. В зубах держал большую изогнутую коричневую люльку. Пыхнул дымом, который обволок его подсмаленные усы и обветренное худое лицо, трудно кашлянул и добавил: — Чекають батька.
— А этому некого ждать,— проговорил Гарась.— Сирота он. Батька — сапожник Иван Еменджи в землю лег, а за ним и женка. Хлопчик теперь у Спиридона, старшего брата.
— Як його звуть?
— Архипом.
Рыжеусый вытащил изо рта трубку и зычно крикнул:
— Гей, Архипе! Ану йди сюди!
Мальчик взял за руку Настю и повел за собой к дороге, наперерез медленно бредущим волам. Поравнявшись с возницами, девочка бойко сказала:
— Здравствуйте, дяди!
— Здоровеньки були,— ответил высокий мужик и обратился к Архипу: — У тэбе, хлопче, кишеня в штанцях е?
— Есть.
— То підходь ближче.

Не останавливая понурых быков, мужик откинул край мешковины, закрывавшей воз, и набрал в широченную пригоршню серых комочков соли.
— Розкривай кишеню. Своїм скажеш — дядько Петро дав.
— Спасибо,— стеснительно ответил Архип.
— Ну, бувай здоров! — проговорил дядько Петро и поспешил за быками, ушедшими вперед.

Дети молча смотрели вслед удалявшимся по пыльному шляху возам, а позади них вынырнул из небесной синевы степной лунь. Сизая птица с беловатым лбом летела медленно по кругу, нехотя взмахивая крыльями, словно боялась сделать лишнее движение.

Гусак почуял опасность и тревожно загоготал. Архип поспешно повернулся и сразу же заметил в небе распластанную птицу.
— Коршун! — закричал он и бросился к гусям. Из кармана стала высыпаться соль. Он прижал ее левой рукой, а правой замахнул, что есть силы, выкрикивая:— Шугу тебя! Шугу!
Вслед за ним бежала Настя. Она хлопала в ладоши и звонко повторяла:
— Скорее! Скорее!

Крылатый хищник увидел бегущих ребят, нехотя взмыл вверх и полетел в сторону моря.
— Погоним гусей домой,— сказал запыхавшийся Архип.— Нужно соль отнести... И кизяк еще собрать.
— Я тебе помогу,— отозвалась Настя.— Хорошо?
Он не ответил. Взмахнул рукой на гусей и медленно пошел за ними. Девочка заговорила снова:
— Совсем домой не хочется. Здесь так хорошо, кругом цветы и далеко-далеко видно.
— С Карасевского обрыва еще дальше видать. Я люблю там сидеть, один,— сказал Архип.— А Спиридон ругает, говорит, без дела шатаюсь. А мне рисова-а-ать хочется, не могу без этого. В вольной школе учили только по-гречески читать и считать. А я углем на стенке рисую, но мне запрещают...

Он замолчал, внезапно насупился. «Говорить Настеньке? — подумал про себя.— Нет, еще смеяться будет, как узнает про мои слезы. Но я тогда был совсем маленький...»

Года четыре назад мальчик наткнулся в сарае на банку с краской. Яркий дорогостоящий сурик Спиридон привез из Таганрога и собирался покрасить лодку. Архип долго возился с банкой, пока открыл ее. Сладковатый запах щекотал ему ноздри.

Брата с женою дома не было — ушли на базар в Мариуполь. Крепко прижимая банку к груди, Архип вышел из сарая и пристально поглядел на побеленную к пасхе хату. Блестевшие на солнце окна манили к себе, и мальчик нерешительно подошел к ним поближе. Поставил банку на землю, открыл крышку. Никогда до этого Архип не видел такой краски, похожей на бутоны воронцов и гребешки молоденьких петухов. На побеленной печке он рисовал черным углем, и цветы выглядели мрачными. А теперь сделает их настоящими, сначала вокруг окон... Мальчик забыл обо всем на свете, непрестанно макая указательный палец в краску и водя им по стене. Суриковые пятна обрамили сначала одно окно, затем другое и третье. В простенках между ними нарисовал с огромными гребешками длинноногих петухов.

Банка опустела, Архип с измазанными руками и лицом отошел от стены, поглядел восторженным взглядом на свою работу, неожиданно захлопал в ладоши и запрыгал, громко выкрикивая:
— Лучше всех! Лучше всех!
За проявлением неподдельного восторга и застали его вернувшиеся брат с женою. Спиридон, с новым хомутом на плече, растерянно повел глазами по раскрашенной стене хаты и вдруг повернулся к братишке. Со злостью бросил на землю хомут и закричал:
— Краска! Моя краска! Столько стоит! На лодку! А он собаке под хвост! И хату испаскудил!

Архип как вкопанный остановился возле двери сарая. На него, сжав кулаки, двинулся Спиридон. Однако мальчик не шелохнулся и, когда брат приблизился вплотную, тихо, но твердо сказал:
— Эт-то, красиво.
— Что? — еле выдавил из себя опешивший Спиридон. Растерявшаяся было невестка умоляюще проговорила:
— И вправду хата красившей стала...
— Ты? — выкрикнул муж, резко поворачиваясь к ней.— Нас люди засмеют. Я вам покажу!

Схватил Архипа за руку и отбросил от двери. Не удержавшись на ногах, мальчик упал. Спиридон влетел в сарай, тут же выскочил из него с лопатой в руках, подбежал к хате и начал остервенело сдирать со стены глину.

Архип скорее застонал, нежели вскрикнул, вскочил на ноги и, заливаясь слезами, выбежал со двора. Ничего не видя перед собою, спотыкаясь, бежал по мягкой молодой весенней траве в сторону Кальчика. У самого Карасевского обрыва упал на траву вниз лицом. Его худенькие плечи вздрагивали. Но плакал он не от боли, а от горькой обиды. Никогда еще не рисовал таких красивых цветов... Почему у него нет ни папы, ни мамы, они заступились бы за него. Захлебываясь от слез, он приподнял голову. Багровый свет заката ударил в заплаканные глаза, само солнце показалось расплывчатым, дрожащим и было такого же цвета, как сурик. Архип сел и, захваченный игрой вечернего света, стал неотрывно смотреть на горящее небо. Рыдания утихли, слезы на щеках высохли, он, кажется, забыл про них. Что-то необыкновенное происходило вокруг: воздух звенел от сурикового цвета, небо беспрестанно менялось, делалось то ярко-красным, то оранжевым, то зеленым .
Архип поднялся на ноги и замер — разбросанные в беспорядке хаты карасевцев были розовыми. Ошеломленный, он непроизвольно поднес руки к глазам и потер их, но розовый цвет не пропал, от этого стало тепло-тепло на сердце, и улыбка озарила его смуглое лицо.

Он восторженно глядел на выкрашенные солнцем хаты и хотел, чтобы рядом с ним оказался Спиридон. Вон, вся Карасевка стала красивой-красивой. Эх брат, такой большой и ничего не понимает.

...До сих пор давняя обида не выветрилась из сердца Архипа. Он с замиранием вспоминает медвяный, перемешанный с запахом лампадного масла аромат краски и ясно видит разъяренного брата, соскабливающего лопатой со стены его рисунки. Почему взрослые такие грубые и жестокие? Ему так хорошо, так светло становится, когда нарисует что-нибудь. А братья этого не понимают, хоть плачь, не понимают. Но о горьких слезах Архип не скажет своему лучшему другу Настеньке. Он исподлобья взглянул на девочку и, вспомнив о венке, попросил:
— Погоди.
Побежал за ним, поднял с земли и подал Настеньке.
— Ой, какой красивый! — воскликнула она. Неужели сам сделал?
Мальчик молча наклонил голову.

К содержанию

Следующая глава


Эльбрус (1889-1908 г.)

Эльбрус вечером (1899 г.)

Эффект заката (1876 г.)



 
     

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Архип Иванович Куинджи. Сайт художника.