Куинджи Архип Иванович  
 
 
Советую, (ссылка), для тебя как появились без отправки смс.
Подробное описание кауни на нашем сайте.
Новые русские ролики размещены на hotfiesta.com/russkoe-porno.
 
 


Глава вторая. Страница 1

1-2

Семья Спиридона жила на окраине Карасевки у обрыва в приземистой хате, крытой полукруглой черепицей и со слюдяными окошечками. Строил жилье еще его дед Христофор Куинджи, что по-татарски означает золотых дел мастер. Иван, сын Христофора, его ремесло не унаследовал, стал сапожником, или по-татарски — еменджи. Старших детей Ивана Христофоровича — Екатерину, Спиридона и Елевферия — в метриках по фамилии не назвали, а последнему — Архипу — записали, что он сын сапожника, по имени Еменджи. Отец, а за ним и мать умерли, когда мальчику пошел шестой год. Его забрал к себе дед и по договоренности с попом переписал внука на свое прозвище — Куинджи. Но вскоре не стало и деда. Архипа сначала приютил Спиридон, а после мальчишка жил то у него, то у тетки — материной сестры. Помогал ей по хозяйству — пас гусей, собирал кизяки для печи, носил воду.

Саманный домик был такой же ветхий, как у многих обитателей предместья Мариуполя Карасу — так называли его старожилы, Они помнили рассказы родителей о переселении греков из Крыма в этот приазовский край. События более; полувековой давности в их устах звучали то как легенда, то как страшная история угнетенного народа.

Любознательный и впечатлительный Архип уже в семь лет пытался изображать углем на побеленных стенах хаты или печки горы, ущелья, каменные сакли. О них ему рассказывал согбенный, с изрезанным морщинами лицом дед Юрко, теткин сосед. Дед по вечерам сидел на завалинке и немигающими глазами смотрел на море, которое хорошо было видно из Карасевки. Мальчик подсаживался к нему и просил:
— Дедушка, эт-то, еще про горы.

И старик уводил Архипа в далекий мир минувшего, перемешивая правду с вымыслом, истинные события со сказкой. Неграмотный Юрко не мог знать о заселении берегов Черного моря от Херсонеса до Феодосии древними греками еще за шесть веков до нашего летоисчисления.

Не мог он объяснить своему маленькому слушателю, как часть греков потеряла родной язык, ибо: не знал, что в тринадцатом веке Крымский полуостров покорили татары. Они выгнали греков из городов, и те вынуждены были селиться в землянках, пещерах, строить в горах каменные жилища.
— Мой дедушка грамоту знал,— рассказывал хрипло Юрко.— Книгу ученого Трифона1 читал о святом Игнатии, освободителе нашем. Какие страшные муки он терпел за нас грешных от ханов бусурманских. Святого Игнатия ханские прислужники хотели убить.

Дед Юрко смутно помнил время переселения — ему тогда было лет семь-восемь. Перед глазами вставала вереница без конца и края запряженных волами подвод.
— Ушли, внучек, от одного горя, а пришли к другому,— вздыхая, говорил старик и надолго умолкал. Смотрел немигающими глазами в сторону моря, потом показывал рукой на него и продолжал рассказ:— Там, за Азовьем, в Крыму тепло было. А когда пришли на Самару, речка такая с Днепром сливается, так дожди начались. Крыши над головой ни у кого не было. От болезней мор начался... Спасибо человеку русскому по прозвищу Суровый2, он перед царицей-матушкой за нас заступился. Она привелегу нам дала. Сюда, к морю Азовскому, мы переселились. Хоть по-людски застроились. Да радость, как мотылек степной, быстро пролетает. А беда до гробовой доски за человеком идет...

На теле человека от ран остаются рубцы. Бедствия и потери народа не уходят из сердца. Дед Юрко тоже рано остался без отца и матери — они умерли во время переселения. Его горе слилось с невзгодами земляков, и волнение старика передавалось Архипу, и он не пропускал ни одного слова. А тот неизменно заканчивал долгую и печальную повесть одной и той же фразой:
— Посмотри, как бедно мы живем.

Дед Юрко судил о нужде по Карасевке. Она была предместьем Мариуполя, как и Мариам, или Марьино. Город застраивался по определенному плану, в нем селились более состоятельные греки. Марьино расположилось на соседнем с Мариуполем холме. Выходцы из крымского села Мариам — мастеровые тонких изделий и художники-слесаря — поднимали жилища, как кому вздумается, согласуясь со своими удобствами.

Чуть дальше, вдоль Кальмиуса и Нальчика, переселенцы из Карасу-Базара образовали Карасевку, из Феодосии — улицу Кефальскую, или, как называли греки, квартель Кефе, евпаторийцы — квартель Гезлеве. Здесь жили ремесленники, кузнецы, рыбаки.

В середине девятнадцатого века Мариуполь, или в произношении проезжих чумаков — Мариополе, стал обзаводиться табачными фабриками, кожевенными, войлочными, черепичными и кирпичными заводами, добротными жилыми домами.
На Базарной площади, откуда шел пологий спуск к морю, решили возвести церковь. Подряд на ее строительство взял предприимчивый мещанин Чабаненко.
К нему как-то пришел Спиридон Еменджи.
— Сидор Никифорович, возьми в наймы братишку, — попросил он.
— Сколько ему?
— Одиннадцатый пошел.
— Тю, сдурел! — недовольно произнес Чабаненко.
— Он умеет вести счет и пишет. К учителю Гарандже ходил.
— С этого бы и начинал. Грамотей, значит. Как его?
— Архип...
— Ладно. Присылай, не обижу.

На другой день Спиридон привел брата к подрядчику. Тот подошел к Архипу, положил на курчавую голову широкую куцепалую ладонь, неожиданно сдавил череп и повернул мальчика.
— Крепкий хлопчина,— сказал, ухмыльнувшись, Чабаненко.— Костистый... Будет конторским у меня. Записывать матерьял.
— Да поможет тебе бог, Сидор Никифорович,— заговорил Спиридон.— Архипка старательный...
— Ладно,— перебил Чабаненко.— Сам увижу.

На строительстве церкви в рабочих руках недостатка не было, к подрядчику шли плотники, печники, каменщики: из предместий — греки, из дальних сел — украинцы, даже были люди со смоленщины и орловщины. Одним Чабаненко отказывал, других нанимал. Архип сразу не мог понять, почему хозяин берет не всех. А потом заметил: у кого одежда поцелее и на ногах башмаки кожаные — с теми вел переговоры.
На работу Архипа будили с третьими петухами. Пока он бежал из Карасевки через широченный овраг в город, солнце успевало подняться из-за моря. Его низкие золотистые лучи заглядывали в окна мещан, просвечивали притихшие на зорьке фруктовые сады, ложились под ноги мальчишке. Эх, если бы иметь краску и бумагу! Нарисовал бы все это: голубую с искрящейся дорожкой морскую гладь, глазастое солнце, хатки на кручах...

Возле привезенных кирпичей Архип увидел Чабаненко и троих светлобородых, подстриженных «под горшок» незнакомцев. Через плечи у них перекинуты широкие ремни, на которых висят тяжелые, старые, выпачканные в краску ящики. Архип остановился невдалеке. Один из мужиков, старик невысокого роста, с прищуренными глазами, произносил слова как-то непривычно звучащие для мальчишки, будто они были круглыми.
— Мы-то из Палеха... Можем роспись храму божьему того... Ишо по отделности... Возьмем иконостас, али алтарь какой... Можно ишо иконы... Енто мои помощники,— сказал он.

Из-за спины вышли напарники. Низко поклонились и картузами, что держали в руках, коснулись земли. Старик продолжал:
— В Суздали храмы обновляли... По этому делу в Киеве тожить того... Можем поладить с вашей милостью. Краски и лаки имеются. С собою, значится,— он погладил картузом ящик.— А доски с божьей помощью тута найдем, заготовим. А чего — и в Катеринославе достанем.
У Архипа загорелись глаза. «У них есть краски,— подумал он.— Попрошу». Решил, что непременно подружится с мастерами, будет приходить к ним, как только начнется роспись храма...
Чабаненко положил несколько кирпичей друг на дружку и сел на них, широко расставив короткие ноги в хромовых блестящих сапогах. На дворе был июль, но подрядчик не изменял своей привычке ходить в сапогах и в синем жилете, надетом поверх белой полотняной сорочки с закатанными рукавами.

Он почесал жирный подбородок, переходивший в короткую шею, лениво зевнул и перекрестил рот. Заговорил дискантом, никак не соответствовавшим его тучной фигуре:
— Сами видите — храм еще возводится. На целый сезон работы,— поднял к небу карие глаза под густыми сросшимися бровями, выгоревшими на солнце. Продолжил снова: — А там сезон на отделку потребуется,— он замолчал, потом оживился.— А палешане работали у меня. Без вас мне — никуда. Только приходите через два сезона. Договоримся. За хорошее дело я плачу должно... Вот повидаюсь с екатеринославским архиереем, обговорю все. Без него нельзя. Он был на закладке храма божьего. Предупреждал: сам укажет, какие иконописные работы вести. Так-то, братцы.

Чабаненко говорил спокойно, однако Архипу казалось, что он кричит писклявым голосом и каждым словом бьет его по щекам. Они стали горячими-горячими. Снова не будет у него красок, не будет тех, кто умеет рисовать и у кого он так надеялся поучиться.
Палешане молча надели картузы и, обходя сваленный в кучу кирпич, направились в сторону моря. Чабаненко долго смотрел им вслед, а потом, словно опомнившись, крикнул:
— Эй, Архипка, где ты?
Мальчик вышел из-за кирпичей и остановился напротив подрядчика. Тот приказал:
— В сарае, в шкафу, возьми конторскую книгу. Вон, видишь, подводы с кирпичом идут.— Он вскинул куцую руку и толстым пальцем показал на крайний дом дальней улицы. Из-за него выезжали тяжело нагруженные подводы.— Записывай внимательно, сколько кирпича привезут. И красиво чтоб... Давай!

Архип кинулся бегом в сарай — подсобное помещение для рабочих. В нем они прятались от дождя, обедали. Здесь же стоял стол подрядчика и небольшой шкаф. В пристройке к сараю находилась кухня, где трапезничал один Чабаненко и куда разрешалось входить лишь Архипу.
Вскоре шесть подвод въехали на строительную площадку. Взмыленные лошади сердито фыркали, мотали хвостами, отбиваясь от назойливых оводов и слепней. Возчики собрались возле первой подводы. Двое опустились на землю, вытащили тряпичные кисеты и свернули цигарки.

Архип вышел из сарая, к нему направился тощий мужик с длинными жилистыми руками, висевшими вдоль туловища, как плети. Заговорил хриплым голосом:
— Принимайте кирпичи... Следом еще везут. Поспешайте, молодец.
Он обращался к мальчику почтительно, будто видел в нем своего хозяина. А может, из-за уважения к его грамотности, которую мужики считали непостижимой премудростью, доступной лишь панам, хозяевам да избранным.

Кирпичи сгружали артельно и поочередно с каждой подводы, складывали их в ровные штабеля, потому Архипу легко было считать. Не успели справиться с первой партией, как подоспела вторая, за ней третья... Возили кирпичи до полудня.
Солнце, стоявшее неподвижно в зените, нещадно жгло головы, плечи, спины. Уставшие возчики отогнали подводы за сарай, выпрягли лошадей, надели им на морды мешки с овсом. Принялись за еду и сами. У голодного Архипа засосало в желудке. Он пошел к кухарке, рыхлой, безбровой, средних лет гречанке. Она налила в глиняную чашку борща, дала кусок хлеба и куда-то ушла. Подросток быстро справился с обедом, отодвинул от себя чашку, положил на стол руки и лег на них щекой. Прищурил веки, и тут же перед ним встали три палешанина. Обида вновь подкралась к сердцу — нет у него ни красок, ни бумаги, ни учителя. Он открыл глаза, и его взгляд выхватил белую стенку печи. Чуть сощурясь, Архип представил на ней свою Карасевку, увиденную со стороны речки Кальчик.

Вскочив со скамьи, он подошел к ящику, стоявшему у топки, порылся в нем и нашел несколько древесных угольков...
Церковный староста Бибелли застал его присевшим на корточки и увлеченно рисующим на стене. У самого моря на круче стояли хатенки, на берегу рыбаки тянули сети.
— Отрок!— взвизгнул за спиной мальчика староста.— Что я зрю?
От неожиданности Архип сел на пол, повернул измазанное лицо к Бибелли. Тот, глядя на немудреный рисунок, хихикнул и заговорил снова:
— Готовишься писать образа в новом храме? Архип встал, вытер о засаленные штаны руки, запинаясь, ответил:
— Эт-то, не смогу нарисовать. Если бы кто показал. Бибелли расхохотался, широко открыв рот с прогнившими зубами.
— Эшек йемимги оту йесе, баши агырыр3 ,— сказал он по-гречески.
Архип насупился, сжал кулаки. Хотел выкрикнуть: «Сам ты осел!», но староста опередил его и спросил:
— А где твой хозяин?
— На лесах,— сердито ответил мальчик.
— Я его тут подожду,— проговорил Бибелли, зевая.
Он был обут в яловые сапоги, смазанные дегтем, под серой жилеткой выглядывала пестрядная грязная рубаха. Сел за стол, облокотился и сразу, разморенный зноем, заснул.
Архип долго и с неприязнью смотрел на его обрюзгшее лицо, жидкую бороденку пепельного цвета, тонкие синюшные губы. Бибелли глубоко и со свистом дышал. Будто отзываясь на его храп, жужжала муха, попавшая в паутину на окне.

Вдруг мальчишка кинулся к столу, схватил конторскую книгу и занес ее над головой обидчика, но вовремя сдержался, чтобы не ударить, и поспешно вышел из кухни. Яркое полуденное солнце ослепило глаза так сильно, что пришлось невольно зажмуриться. Немного постоял в раздумье и направился к пологому спуску. В конце его тянулись длинные навесы, крытые камышом. Под ними нанятые Чабаненко крестьяне делали и обжигали кирпич особой формы для куполов и различных частей строящегося храма.

По широкой тропке Архип спустился к круглой яме, где шесть мужиков готовили замес. В холщовых портках, закатанных выше колен, без рубах, с черными от загара и лоснящимися от пота спинами, они гуськом двигались по кругу и, надрывно дыша, месили глину, перемешанную с молотым песком.
Архип насупленно смотрел на сухожильного старика, голова которого была повязана серой тряпицей. Он тяжело поднимал ноги над густой серо-желтой массой. Иногда наклонялся, обхватывал большими крючковатыми пальцами чуть ниже колена тонкую как палка ногу и помогал самому себе выдернуть ее из цепкого, словно смола, замеса.
— Эй, Степан! Добавь трошки воды,— простонал старик.— Дюже густая...

Мимо Архипа проехали две тачки с глиной. Конусообразные, с одним колесом, ржаво скрипевшим, они были неимоверно тяжелыми и неуклюжими, обрывали руки мужикам, толкавшим их впереди себя. Глину высыпали в яму, а воды так и не добавили.
У мальчишки от жалости к старику сжалось сердце. Он был похож на доброго деда Юрка, но тот не надрывался под палящим солнцем, а сидел на завалинке. Архип не знал, как помочь старому человеку. Хмурые, молчаливые и страшно тощие мужики тупо и остервенело ходили, как обреченные, по глиняному кругу, чтобы в конце работы получить харч и гроши на пропитание своей семьи.

Архип еще раз взглянул на сухого с выпирающими ребрами старика, глубоко вздохнул и пошел к навесам. Нужно было считать и заносить в книгу количество сделанного кирпича.

К двум куполообразным обжигальным печам мужики носили сухой бурьян и складывали в кучи. Печи окутывал густой лиловый дым. В его клубах двигались люди. Архип подошел поближе, и едкий запах ударил в лицо, заслезились глаза. Пробежав мимо печей, он оказался под навесом, где ровными рядами стоял готовый кирпич.


1 Юрко называет Трифоном протоиерея Трифиллия, который в своем дневнике описал мытарства метрополита Игнатия Гозадинова, стоявшего во главе готско-кефальской метрополии Крыма. Человек неза урядных способностей, чуткий политик, он в 1777 г. повел тайные переговоры с Потемкиным о предоставлении грекам свободных земель за пределами Крыма.
2 Суровым называли А. В. Суворова, который потратил немало сил и энергии, чтобы помочь грекам уйти из-под татарско-турецкого ига. 21 мая 1779 г. Екатерина II издала указ привилегий, по которому они увольнялись от государственных податей и служб на 10 лет, им разрешалась свободная торговля вне и внутри государства. Был также утвержден план земель для вечного поселения.
3 Если осел съел траву, которую никогда не ел, то у него заболит голова; т. е. не за свое дело не берись.

1-2

Предыдущая глава


Эльбрус. Лунная ночь. Этюд (1890-1895 г.)

Горы и облака (Эскиз)

Горы (1890 г.)



 
     

Перепечатка и использование материалов допускается с условием размещения ссылки Архип Иванович Куинджи. Сайт художника.